Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Сцены из деревенской жизни (дядя Ваня)
Сцены из деревенской жизни (дядя Ваня)
По мотивам произведений А. П. Чехова
Режиссер Юрий Погребничко, Театр Около Дома Станиславского
Юрий Погребничко, фото В. Баженова
Юрий Погребничко. Фотография Викторa Баженовa.

Обретение части смысла

Юрий Фридштейн беседует с Юрием Погребничко.
Созданный Юрием Погребничко ровно пятнадцать лет назад театр «ОКОЛО дома Станиславского» очень непрост. Если только ты сам не захочешь открыться ему навстречу. И кристально прозрачен, если ты это сделаешь. И бездонен, и тебе следует заранее согласиться с тем, что до конца ты все равно не разгадаешь его. Замечательное свойство театра Погребничко в том, что при всей незыблемой жесткости тех правил и канонов, по которым он существует, в нем тебе дарована такая воля и такой простор… Дарован бесценный шанс обретения части смысла.
Ю. Ф.: Юрий Николаевич, зачем существует театр?
Ю. П.: На это кратко не очень и ответишь. Ну, скажем, человек достает что-то, чтобы есть. Необходимость делать это рождается его инстинктом, его не надо этому учить. Так и занятие искусством: оно может быть своеобразным зашифрованным посланием, которое позволяет человеку расширить свои горизонты для обретения хотя бы части смысла. Какого? Ну что на само существование человека можно посмотреть не только на уровне существования тела, но и шире. Эта сложность – там, где предполагается абсолютная простота, эта неясность – там, где все должно быть предельно понятно, в былые времена настораживала наших партийных начальников. Для сторонников марксизма все должно быть просто, чтобы никакого риска. А ведь именно в существовании риска и заключен смысл появления человека. До него риска не было.

В смысле «езда в незнаемое»? Непредсказуемость?
Скажем так. Я согласен с мыслью, что человек для того и возник, чтобы появились возможности, варианты, вариации. Чем их больше, тем больше риска. В этом-то и заключено самое таинственное. Непрогнозируемое, невычисляемое. Ведь не случайно до человека не было искусства! И само существование искусства всегда будет подталкивать: на желание заглянуть туда, где непонятно, заглянуть в неизвестное, может быть, в страшное.

Так театр этим и занимается?
Я не думаю, что театр вообще чем-либо занимается. Хотя само по себе столь длительное сохранение такого вида человеческой деятельности уже может быть некоторым оправданием этой профессии.

А часто ли вы сами ходите в театр?
Редко.

Стало быть, существуете сами по себе, вне контекста?
Так это же и лучше. Чтобы ничто не отвлекало…

Ну, а с литературой как дела обстоят?
Беллетристику вообще давно не читаю. Но я читаю другую литературу.

Любопытно: на вашем примере выясняется, что можно не очень ходить в сегодняшний театр, не слишком знать современную литературу – и при этом ставить спектакли фантастической адекватности современности.
Я не думаю, что само по себе слово «современный» что-либо определяет.

А ваши любимые авторы: Шекспир, Чехов, Вампилов – они для вас современные?
В той своей «части», что, говоря высокопарно, принадлежит вечность, конечно.

А правда ли, что для актера главное – обаяние?
Главное – для чего? Ведь обаяние есть и у кота, и у собаки, причем абсолютно такое же, как у артиста. Но артист еще должен волю проявить, иначе не сможет работать с пространством, с текстом, с телом. Поэтому ему необходимы приемы, необходимо знать, как себя организовать, как держать внимание. Но если обаяния нет… А потом вот еще. Почему, спрашивается, актер хочет играть? Потому что именно игра – она-то его и делает. И он это либо интуитивно либо уже на собственном опыте знает. То же с вами, то же со мной: то, что мы делаем, на самом деле делает нас. Я придерживаюсь мысли, что в любом событии есть три силы: плюс, минус и нечто, их согласующее: само действие. Жизнь ведь тоже есть согласующее: между чем-то и чем-то.

Скажите, Юрий Николаевич, вам жить интересно?
Конечно, особенно если кто-то умный придет, вот как вы, к примеру: сидим, беседуем…

Не издевайтесь, пожалуйста, лукавый, страшный человек. А присущи ли вам уныние, пессимизм?
Бывало. Когда совсем молодой был. Закончил строительный институт, попал в контору – и понял, что совсем не могу заниматься тем…

… чем заниматься не могу.
Вот-вот. Хотя Юра Кононенко, покойный, еще хуже в этом смысле оказался. Я-то хоть два с половиной месяца в конторе отсидел… Ужас: придешь на работу, а делать нечего…

«Утиная охота», что ли?
Примерно. Так вот, я выдержал два с половиной месяца, а Кононенко – ровно два дня и уволился. Ну, а уже потом я вроде делом занялся: поступил в театральный в Ленинграде, и для пессимизма времени не осталось. Книжки пошли интересные, предметы всякие… Впрочем, когда этот наркотик кончается, тут-то и наступает тоска. Я это слово в кононенковском смысле употребляю.

«Русская тоска»? А что это для вас – «русская тоска»?
Так это же такой анекдот есть про одного мужика. В заснеженном чистом поле стоит домик. Из трубы дым идет. В домике мужик играет на гармошке и поет: «Та-та-та…» Потом выбегает по тропочке в неотапливаемый сортир. Через пару минут бежит обратно. И снова из домика: «Та-та-та…»Я как его вспомнил, так и назвал спектакль: «Русская тоска».

Кто все-таки придумал образ вашего театра? Юрий Кононенко, ваш тезка и ваш многолетний соавтор, ваш художник, чье имя вы не случайно по сей день пишете на своих афишах?
Кто придумал, не знаю. Понятно, что без Кононенко он бы таким не был. Но и Кононенко в другом театре такого бы не сделал. Вот, к примеру, откуда взялось железо, ставшее с тех пор постоянным компонентом нашей декорации? Делали мы тогда «Три сестры» на Таганке. Ничего не получалось. Идем как-то мимо помойки, видим, лист железа валяется, я взял, на следующий день на сцене поставил. Кононенко сказал: гениально! Проблема в чем? Придумать-то можно. Нужно, чтобы кто-то сказал: «Это – гениально». А можно увидеть и пройти мимо. Так что не « я нашел», а – «нашлось». Кто-то это железо нам положил, а другим не положил. Вот тогда-то человек и становится тем, чем он становится: после, а не до. Почему у Кононенко декорация не декорация? Потому что у него нет ничего, что уводило бы от реальности. Мышление у него было такое: детское. Вот, к примеру, рельс у нас в «Вишневом саде» лежит. Кононенко говорил: рельсов было когда-то два, потом между ними зачем-то построили стену, и второй рельс остался с другой стороны. Простая вещь, но надо ведь придумать такое на сцене. И сразу возникает тысяча вопросов. А что с другой стороны? Тоже рельс? Или тоже какая-то жизнь? Декорация начинает «работать» сама. Это уже образ… Хотел сказать: абсурда, но на самом деле это образ истины, только, конечно, преломленной через деятельность людей. А другой художник положил бы два рельса. И что бы вышло?

Отраженная так действительность в ваших спектаклях не превращается ни в пародию, ни в пасквиль, ни в памфлет.
Так ведь истина трагична.

Не превращается в пошлость. Уровень размышлений другой совсем. Потому такая многозначность, а не «кукиш в кармане».
Надо просто быть искренним. Вот и все.

2002 г.

© 2003-2007 scriptum.ru