Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Сцены из деревенской жизни (дядя Ваня)
Сцены из деревенской жизни (дядя Ваня)
По мотивам произведений А. П. Чехова
Режиссер Юрий Погребничко, Театр Около Дома Станиславского

«Все будет по-старому…»

внутри около дома
«На днях смотрел «Дядю Ваню», смотрел и – плакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный… Для меня – это страшная вещь» (Горький. Из письма к Чехову)
Премьера чеховского «Дяди Вани» - первая после ужасного пожара, случившегося в театре ОКОЛО дома Станиславского в конце прошлого года. Играется она на уцелевшей Малой сцене, получившей название «La Stalla», что в переводе с итальянского означает «конюшня». Как это часто случается, звучные и красивые (оттого что непонятные), иностранные слова означают на самом деле нечто в высшей степени прозаическое. Юрий Николаевич Погребничко любит такие тихие лукавые шуточки.

Погребничко изменился. Исчезло то, что всегда в той или иной мере присутствовало в его спектаклях, сколь трагичными бы они ни были, и что я назвал бы таким совсем не театроведческим словом, как «милота». Ушла нежность, тот подспудно ощущавшийся оптимистический настрой, который всегда так успокоительно звучал и навевал такой дивный покой и умиротворенность. Повторяю, несмотря на трагизм происходящего. Флер – ушел. Присущий Погребничко стоицизм, оставшись чеховским, стал иным. Более горьким. Более безнадежным. Более безысходным. Так, во всяком случае, мне показалось, да, впрочем, и не мне одному. Раньше, на его пустой, лишенной даже малейших признаков уюта сцене, люди, на ней собиравшиеся, составляли некое братство, внешний вопиющий неуют преодолевался тем теплом, что от них к нам исходило. В последнем спектакле резко обозначилась – одинокость. Всех. Каждого. Предоставленность – каждого – собственной судьбе. Их несоединимость. Дружбы, любви, привязанности, даже привычной, - ничего не осталось. А вот сама сцена – стала уютнее: ковры на стенах, какие-то пуфики, столики. (Сценография и костюмы Надежды Бахваловой). Несмотря на них – или ими лишь подчеркнутое – ощущение пустоты, голости, обнаженности. Словно напоминающее тот погост, что от начала и до конца присутствовал в декорации эфросовского «Вишневого сада».

Название и подзаголовок чеховской пьесы у Погребничко поменялись местами – конечно, не случайно, ибо сутью, предметом его сценической истории стали именно «сцены из деревенской жизни», а оказавшийся в скобках «Дядя Ваня» - лишь одной из подобных «сцен», отнюдь не самой главной, просто, что называется, «подвернувшейся под руку». Сегодня сыграем про этого «дядю», завтра про какого-нибудь другого… Присущая этому театру внешняя бесстрастность сценического рассказывания на этот раз доведена до, кажется, уже почти предела, а стилистика восточной церемонности, нарочитая монотонность, механистичность, даже марионеточность актерской игры еще больше обнажили сокрытую за ними «русскую трагедию». Идя за Чеховым, Погребничко напрочь лишает свое повествование элемента исключительности, единственности – напротив, это лишь одна из несметного множества таких или подобных историй, «сцен», каковые происходят каждодневно и ежечасно, и всех – не расскажешь.

Актеры Погребничко – особые актеры. Думаю, вряд ли найдется в Москве другая труппа, столь объединенная общностью стиля, столь глубинно ансамблевая. Актеры театра ОКОЛО – абсолютно уникальное собранье лиц, в присущей им сценической странности – совершенно особая завлекательность, в их лицедействе – что-то от ворожбы, от волхвования какого-то… Очень разные, волею своего дирижера они рождают то особо убедительное единство, что может происходить только из сочетания несочетаемого.

Мне показалось, что их герои в этом спектакле живут – словно по инерции, словно сами не слишком понимая – зачем. Говорят, ходят, даже в любви объясняются – словно бы все это необязательно, ну просто так случилось, что надо, а вообще-то – можно бы ничего этого и не делать. Тоскливо, в пол, произносящий свои монологи Серебряков (Алексей Левинский), тоскливо, совсем без куража, обольщающий Елену Андреевну Астров (Михаил Палатник), «правильно» возглашающий про то, что «пропала жизнь» Войницкий (Юрий Павлов), привычно отбивающаяся от его мертвых признаний не менее мертвая Елена Андреевна (Елена Кобзарь)… Как ни странно, в этом «мертвом доме» живой оказывается только самый старый его обитатель: Мария Васильевна. Оттого, быть может, что слишком давно живет – и успела-таки втянуться. Успела – привыкнуть жить. Ее полнота жизни – в том, как ни странно, как читает она свои знаменитые брошюры. Лилия Загорская превращает свою героиню в истинный центр этого сообщества призраков, ее выплеск, обычно пробалтывающийся – как дань необходимости сказать написанный у Чехова текст, - относительно нам неведомого Павла Алексеевича из Харькова, какой «опровергает то, что семь лет назад сам же защищал» - потрясающий. И пока она читает (про себя!) присланную брошюру, - остальные, окружив ее, покорно и молча ждут. И ее слова сыну: «Нужно было дело делать» - также особо слышны в этом собрании молчащих, давно замолчавших людей. В сочетании двух этих ее фраз – этого возмущения и этой убежденности этого «нет!» и этого «да!» - в нем, быть может, все и дело… О если бы уметь так слышать автора спектакля, как сам он умеет слышать автора пьесы… Если бы уметь…

В какой-то момент – а точнее, в самый, у Чехова, драматический момент: выстрела дяди Вани, его попытки бунта, - остальные участники, сев спиной к нам, сами становятся… зрителями. Голос по радио скучно-прозаично читает чеховский текст, вместе с ремарками, а на заднем плане, словно в немом кино, либо в восточном театре, разыгрывается эта сцена. Какая уж тут «трагедия»! То, что происходит каждый день, то, что когда-то, происходя в первый раз (вопрос – когда это было?!), с тех пор было повторено не единожды, а многократно, не может всякий раз становиться предметом для переживаний. Люди ведь ко всему привыкают, и понятно, что сцены, подобные этой, происходят в этом доме (равно как и в любом ином доме) не впервые, и все знают, как и что каждый будет кричать, а потом, откричавшись, все вновь успокоются и сядут вместе пить чай. А разве может быть иначе? Деваться-то – куда? Да, отдельные, да одинокие – но друг к другу волей обстоятельств прикованные и к игранию этих «сцен» жизнью приговоренные. Потому и завтра, и послезавтра тоже: «повторится все, как встарь…».

Да, спектакль Погребничко – это не история дяди Вани, - но история всех и каждого. Оттого так неожиданно слышна фраза Астрова: «Одному богу известно, в чем наше настоящее призвание». Оттого, у всех и у каждого, здесь каким-то едва слышным промельком расслышивается попытка – нет, конечно же, не бунта, но какой-то «попытки жизни», что ли. (Ведь у каждого «в душе свой жанр есть», как лепечет беспомощно еще один известный чеховский герой).

Оттого самые разные персонажи, то и дело бормочут текст монолога Призрака из шекспировского «Гамлета». Искать в этом бормотании какой-либо соотнесенности с чеховским текстом и сюжетом – мне кажется, не след. Могли бы бормотать и что-то другое. Просто, Погребничко очень любит «Гамлета» и про него тоже много своего собственного знает и чувствует, недаром ведь так его поставил когда-то, как не ставил никто и никогда. Он вообще все делает – как никто и никогда, хотя со стороны может показаться, что все время крутится в пределах, ограниченных достаточно узким кругом имен и названий, и выйти за эти пределы никак не стремится. Ибо и в этом узком круге постоянно открывает что-то новое, вовлекая – пытаясь вовлечь, ибо мы не всегда к этому оказываемся готовы – и нас в этот нескончаемо мудрый и печальный процесс.

В своем новом спектакле «погорелец» Погребничко сделал очередной, решительный в своей отчаянности, шаг приближения к Чехову. Или – приближения его к нам.

8-е января 2006-го года, Юрий Фридштейн

© 2003-2007 scriptum.ru