Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Чайка
Чайка
Антон Чехов
Кристиан Люпа, Александринский театр, Санкт-Петербург

Театр философа

«…я изумленно угадывал смысл игры, я был согласен начать ее еще раз, еще раз испытать ее муки, еще раз содрогнуться перед ее нелепостью, еще раз и еще множество раз пройти через ад своего нутра». Г. Гессе.
Позвольте! - вскричал Треплев.- А как же Мировая душа?

И написал Костя странную пьесу про сотворение мира. Если б не его обидчивость, мы б узнали, как люди, львы, орлы и куропатки и рогатые олени…, свершив свой жизненный круг, вернулись вновь в царствие земное. А что случилось дальше, дописал Чехов и назвал это «Чайкой». Такова правдивая история одной из самых популярных - после «Гамлета» - пьес.

Знаменитый польский режиссер Кристиан Люпа поставил «Чайку» там, где так несчастливо началась ее судьба. Собственно на руинах жизни и происходит его творение мира. Перед нами почти феллиниевское пространство из «Восемь с половиной» («(8½)»). Картина мира распластана во всю ширь и глубину сцены. Зато колдовское озеро, словно шагреневая кожа, сжалось до размеров аквариума. Сцена открыта, пуста, постиндустриальный пейзаж с металлической вышкой, внутри которой и повис аквариум с мутно-зеленой водой. Зеркало сцены очерчено ядовито алой рамочкой, внезапно вспыхивающей и так же неожиданно гаснущей. Повеяло мюзик-холлом. Это, в самом деле, похоже на съемочную площадку. О, сколько видеокамер установил бы здесь мсье Жолдак [1]. А тут - ни одной. Хотя без кинопроекции не удалось обойтись и здесь, и в «небе» плывущие облака не похожи на рояль или верблюда, а превращаются в призрачные человеческие фигуры.

Металлическая конструкция типа деревенской водонапорной станции, тоесть – черный бак, а рядом с ним на высоте подобие аквариума с зеленоватой, тинной водой. Рядом с вышкой куча металлолома, в которой возится работник. Атмосфера – как перед генеральной репетицией – не только на сцене, она ощутима в зале. Вдоль рампы - ряд венских стульев. У левой кулисы стол, заставленный бутылками.

Осматривается молодой аскет в сером костюме, неприметный и аккуратный учитель Медведенко. Томится и нервничает нелепая даже со спины, Маша. То шлепаясь на стул, то нетерпеливо вскакивая, треплет руками свои длинные русые волосы. На ней черные полуспущенные лосины, длинная черная хламида. Неудобные туфли на каблуках.

Босой Треплев, в джинсах и свитере, поднимается на сцену прямо из зала. Он задумчив, сосредоточен, и, кажется, заранее готов к провалу и уже за то обижен на весь свет. Но что его гложет больше, любовь или новые формы, мы поймем в финале. Актриса Юлия Марченко – Нина Заречная, по сути, демонстрирует не личность героини, а лишь готовность к жизни. Тут становление актрисы, как путь. Фатум, который надо послушно принять. В спектакле Треплева ее инфернальная Мировая душа выходит из аквариума. Забавная трогательная трансформация: это ведь жест богини любви, рожденной из пены морской. Той, которая одарит человека способностью любить. Но перед началом спектакля, подойдя к башне, она останавливается, и, уцепившись за перекладину, на минуту замирает в позе подбитой птицы.

В пьесе обязательно должна быть любовь. Тут она досаждает тем, кого любят, и тем, кто любит. В этом лабиринте больны или любовью или ее отсутствием. Невроз обнаруживается у мрачной депрессивной Полины. Вот уж кто волочит свою жизнь в тусклом отчаянии безнадежного существования, с выжженным до потери свойств нутром. Не трудно догадаться о перспективах ее Маши, влюбленной в Треплева. Доктор Дорн, в постоянной обороне, циник, умеющий не только пожимать плечами да посмеиваться, но и ценить прекрасное. Нелепо влюбившийся в Заречную Сорин, великовозрастное, но милое дитя, вся жизнь которого укладывается в цепочку отрицаний: не хотел, не стал, не заимел, не сделал... Сошлись на одной территории две касты: обыватели и небожители, бомонд, в который, как в ловчие сети, попадает трепетное существо Нина. Территория эта - домашний театр. Болезненное самолюбие, творческие амбиции, личные отношения жестоко скрестились. И разделили общество.

Не принадлежащий никому Тригорин, запрограммированный только на писание, кажется, саму жизнь воспринимает лишь сюжетом для небольшого рассказа. Кто у него под боком – Аркадина ли, Заречная – в сущности, не так важно. Его загадочная статика, почти карикатурное ломание в беседе возбуждает в зрителе беспочвенную смешливость. Он отрешенно молчалив, живет наблюдателем, а если решается на беседу, выглядит неуместным, но симпатичным. Он и Нину оглядывает с ног до головы, как скульптор смотрит на натуру. Трезвомыслие ремесленника, его подглядывание за жизнью откровенно демонстрируют писательскую рутину: так Чехов «списывал» с натуры, обижая дам и знакомых. Театр, как образ жизни, как спасение от жизни, интересен постановщику.

Театр Люпы – это театр художника-режиссера и философа. Пространство сцены и реконструкция пьесы располагают зрителя к созерцательности. Как у Л.Эренбурга «Ивановъ» [2], у А. Праудина «Дама с собачкой» [3], «Чайка» К. Люпы «по мотивам» пьесы с вклинившимся монологом Сони из «Дяди Вани», который вдруг читает Нина. То ли это героиня, воодушевленная решением поступить на сцену актрисой, «распевается», то ли актриса Юлия Марченко в шутку перепутала пьесы. Рабочие сцены, убирающие за кулисы ненужный реквизит, подают актрисе знаки – не то! Она не слышит, и тогда человек в черном трико, обозначенный в программке Потерянным, до поры терпеливо сидящий на стуле, как запасной игрок, уносит девушку за кулисы. Реальность окончательно расщепляется, причем от зрителя требуется нешуточная работа фантазии, включенности в тонкую интеллектуальную игру, каких теперь в виртуальном мире тьма. Только выбирай, на чьей ты стороне, и шагай в бой! Возьмите хотя бы игру «Хаддан». Так называется один из миров во Вселенной. И он изначально был пуст. Жители других параллельных миров попадают в Хаддан случайно, во сне. Поэтому в Хаддане наряду с магией, эльфами и орками, есть и бар в стиле вестерна, и китайская школа боевых искусств. Здесь можно встретить и испанского конкистадора. На каждом шагу здесь поджидает вас неожиданность. «Чайку» Люпы можно воспринимать такой же игрой, только живой, зависящей от родившихся в ее процессе межличностных отношений «актер-зритель-персонаж. В этом бермудском треугольнике зарождается атмосфера повышенного напряжения. Спектакль завершен, но остается жить в воображении зрителя. Согласитесь, это намного здоровее, чем сидеть ночи напролет перед компом.

Люпа рвет условности сцены, как рвет само развитие действия. Он изымает героев из координат своего времени, предлагая им побыть актерами, а те, в свою очередь, вовлекают в свою игру зрителя. Это становится понятно уже тогда, когда герои перед треплевским спектаклем, рассаживаясь на стулья вдоль рампы, поглядывают назад в зал, проверяя, не мешают ли кому из зрителей. Или, например, в самой драматической сцене Аркадиной с сыном, когда из-под колосников угрожающе медленно опускается красная кованая стена, актриса с опаской и как бы (т.е. нарочито) незаметно, посматривает на нее, ни на минуту не теряя верного тона роли и не снижая накала страстного объяснения. Кстати, о стене. В спектакле Треплева нет красных глаз дьявола. Но когда на сцену зловеще медленно опустилась вызывающе-красная стена лишь для того, чтобы впустить на сцену Тригорина, повеяло настоящей преисподней.

В конце спектакля, когда включается фонограмма с французской песней и идет бегущая строка ее перевода – про то, как женщина вернулась в город и принесла с собой свое прошлое, а будущее, несмотря ни на что, прекрасно, - Треплев и Нина лежат на сцене на животах и смотрят вдаль, болтая в воздухе ногами. В данной альтернативной истории режиссер сравнял его и ее в творческих усилиях, переложив груз ответственности за открытый финал на зрителя. Вполне современный ход. И гадать здесь, кто герой - нет резона. В этом обещании философии творчества есть одна замечательная черта: ориентация на будущее, которое есть у каждого.

Один эпизод может вдруг забуксовать, а другой повториться несколько раз с вариациями. Хитрость в том, что это игра без правил. В истории, похожей на репетицию (как у Феллини в «Восемь с половиной») нас помещают в игровой поток сочиненной театральной «программы». Не сразу и неохотно принимает эти условия зритель, на каждом повороте действия то вздрагивая от смеха, то замирая от смертельной скуки в пресловутой мхатовской паузе, то упираясь в смысловой тупик, теряя нить сюжета. Или вдруг в зале зажигается свет, и актеры, разгоряченные ссорой, апеллируют к первым рядам зрителей за сочувствием. Подобные комические «a part»ы лучше всего удаются Марине Игнатовой, исполняющей роль провинциальной звезды Аркадиной. Без сомнения, сценическую иронию Игнатова принесла из Ленкома, от Марка Захарова. Ее «Поймите меня, пожалуйста!» безупречно.

К такому театральному космосу, в который втянуты все участники вечернего события, мы не привыкли. Наша сопричастность тут не в иллюзии погружения. Нас не вытаскивают насильно на сцену, как это делают в «Не-Гамлете» Могучего [4]. Зритель - не только театральный смотритель, но соучастник. В том, как актеры удивляются и пристраиваются к тому, что сказали, тоже игра в смысл. Кто ж тут от первого лица? Кто сочиняет то, в чем мы участвуем? Кто пьесу пишет? Где здесь смысловой центр? В размышлениях о творчестве, как сотворении жизни. О миротворящем слове. Об игре, сотворившей мир. Так что назойливые и, кажется, бессмысленные паузы – не подмигивание Станиславскому, а то великое Ничего, из которого сочинил нас Господь по образу и подобию своему. Это у человека «из ничего не выйдет ничего». Лир понял это слишком поздно.

Марина Заболотная 8-го марта 2008 г.

[1] Андрий Жолдак, режиссер.
[2] Небольшой Драматический Театр, С.-Петербург. По мотивам одноименной пьесы А. Чехова.
[3] Большой драматический театр им. Г.А. Товстоногова (БДТ), С-Петербург.
[4] Приют комедианта, С.-Петербург.
© 2003-2007 scriptum.ru