Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Нищий, или Смерть Занда
Нищий, или Смерть Занда
Черновики пьесы, Юрий Олеша
Московский театр «Эрмитаж», Михаил Левитин
ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

 

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

МОСКОВСКИЙ ТЕАТР МИНИАТЮР

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТЕНОГРАММА

 

ОБСУЖДЕНИЕ СПЕКТАКЛЯ Театра Миниатюр

 

«Нищий, или смерть Занда», Ю.Олеши

от 04 сентября 1986 года.

 

                                                                          Председательствовал:

                                                                          В.С.Крючков

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва, 1986 г.

 

В.С.КРЮЧКОВ

 

         Начнем, товарищи. Давайте обменяемся мнениями по поводу спектакля Театра Миниатюр «Нищий, или смерть Занда».

         Может быть представим слово критике? Слово А.П.Свободину.

 

 

А.П.СВОБОДИН

 

         Я не собираюсь произносить какой-то стройный реферат спектакля, это было бы сложно, оно разрозненно. Но общее впечатление и конкретное я выскажу. Прежде всего, хочу сказать несколько слов вот о чем. Я очень спорадически в этот театр хожу, но я понимаю, что в силу обстоятельств театральной жизни Москвы, я буду ходить туда все чаще и чаще, и в конце концов кончится тем, что я буду ходить на все спектакли. Значит, в Москве на театральной карте явно появился театр со своим лицом, со своей программой, со своим направлением, чего не чувствовалось еще года два-три назад. А сейчас у меня есть полное ощущение. Я просмотрел афишу. Некоторые спектакли я видел, и появилось ощущение (не зависимо от того, удачные они были или неудачные), что мы получили в Москве какой-то очень интересный и необходимый театр, заполнивший какой-то вакуум. Я, например, его сравниваю с каким-то полюсом. Есть, например, явно экспериментальный театр – Камерный оперный театр Б.А.Покровского, который уже столь же основателен, как и Большой театр, откуда он и отпочковался, потому что он необходим оказался. Он необходим оказался в Москве, потом Союзу, и потом – всей Европе. Потому что иначе целый пласт музыкальной оперной культуры, ее связь с литературой оставалась всуе. И Большой театр в некоторых постановках стал догонять не так уж мирно ушедшего Покровского, как мы знаем, оттуда. И все попытки эксперимента в литературной области Большого театра -  это, в сущности, есть заветы Покровского, только они в этом не признаются никогда.

         И вот уже здесь, появился в драме театр, который не является литературным только, не является эстрадным, не является театром миниатюр. Когда-то в Москве был театр, который так и назывался: «Московский экспериментальный театр». Он является и таким, но, видимо, и еще чем-то, я пока не могу подобрать названия. Но это театр, который станет очень любимым, и уже делается, очень широкими массами московской интеллигенции.

         У нас, почему-то, когда говорили «широкий зритель», подразумевался неграмотный или полуграмотный зритель, а не интеллигентный зритель. Но уже миллионы этого зрителя существуют, и вот для них пища ума в этом театре есть.

         Театр делает явно большое культурное дело, возрождая и приводя на сцену литераторов, писателей, замечательных людей русской, советской культуры, и мне кажется, сейчас он попадает в атмосферу очень благоприятную для него, когда выходят сочинения Гумилева, мы думаем о том, чтобы организовать выставку знаменитых художников двадцатых годов, издали четырьмя изданиями Хлебникова, а когда я учился в школе и даже в университете, он был запретным именем, как до этого некоторое время Есенин. Т есть, эта рафинированная культура, без которой не может существовать в хорошем смысле массовая культура, и теперь это понятно, она возрождается и возвращается. И театр, который создает коллектив, оплодотворяемый сейчас Левитиным, осуществляет и эту миссию. Я думаю, что они найдут и свой способ разговаривать и с более широким зрителем, не столь подготовленным к восприятию полифонии литературных образов. А у него бывали и ошибки, и неудачи (я имею в виду из тех спектаклей, которые я видел), но вот спектакль «Нищий, или смерть Занда», мне кажется, большим успехом и достижением. И мне это особенно приятно, я два раза смотрел и думал, как Юрий Карлович не дожил до этого спектакля, потому что ни о чем он так не мечтал, хотя был прекрасным прозаиком и литератором со сложной судьбой, как увидеть себя в театре. И вообще отчаянно любил театр. Мы в журнале «Театр» лет двенадцать-пятнадцать назад публиковали куски из «Занда», и там было до четырех тысяч листков, было – диалогов различных, набросков, и как не утонул театр в этом богатстве, я даже не знаю.

         И тем не менее выстроилась очень интересная полифоническая сценическая форма, явно драматургическая. На чем я себя ловил, когда смотрел этот спектакль? Вроде бы по некоторым идеям, по конфликтам уже достаточно архаично и достаточно примитивно. Даже театр об этом сам предупреждает, что там есть отголосок споров с РАППом, с вульгарной социологией, о том, достойна ли строителя будущего истинная любовь человеческая, противоречат ли отношения с женщиной, с обществом и там еще отголоски 10-х годов и всякая концепция «Стакана воды» и еще черт те что. Казалось бы, все это нам должно уже казаться смешным. И интересно, что театр больше нас смеется над этим. Мне кажется, он пошел по совершенно точной дороге, он усилил, доведя почти до клоунады то архаичное, смешное ушедшее, показав его нелепым даже в то время. И это тогда многие ощущали. И показано это вот таким приемом. И самое ценное, кроме драматургической композиции, что театр нашел стиль исполнения диалога Олеши, потому что это самое трудное для актера. Олеша делал такие попытки: играть в психологическом ключе никогда не удавалось. Играть опять-таки в публицистической, гротескной манере – это не могло удастся, потому что это отжило как бы. И говоря музыкальным языком, театр поднял все актерское исполнение, звучание, фонограмму спектакля регистра на три выше и оказалось, что это то самое, что нужно. И я себя ловил на том, что понимая всю архаичность темы, я не скучаю ни минуты на этом спектакле. Тогда я стал думать, а за счет чего я не скучаю, а мне хочется смотреть и смотреть? Это все приподнято в актерском исполнении, не за счет даже иногда движения, а за счет фонограммы. Есть голос автора, есть личность Олеши – парадоксальная личность. Это был человек необыкновенный. За ним можно было записывать все, что он говорил, потому что странным образом он говорил литературой и мыслил парадоксом, наоборот,  у него всегда мысль была столь очевидной. Потому что он ее воплощал в какой-то странной словесной форме. Нет, кажется, Олеша умер давно, а вовсе недавно, он вообще наш современник. Володя Оренов почему-то считает, что он был в другом времени, и удивляется тому, что я много лет с ним общался и был дружен. Я не такой молодой, но и он не так давно был. Еще в кафе «Националь» я ему рассказывал весь сюжет пьесы «Народовольцы», над которой я работал, а он мне давал всякие советы. Так что он был в общем наш современник в этом смысле.

         Я то, что вы нашли и, мне кажется, не заставили актера, а воодушевили актера играть в этой манере – у меня есть ощущение, что актеры играют с удовольствием и получают удовольствие от спектакля. Это нельзя имитировать, это должно ощущаться, они получают наслаждение и поэтому они так играют. Это и создает нескучную атмосферу. Понимаете, демагог того времени, бюрократ того времени нам кажется примитивным., но личность умнейшего человека не примитивна, и спектакль делается современным.

         Кроме того, в нем есть зашифрованная, кажется скрытой, но удивительно выпуклая человеческая драма – драма любви – и автора, и Марии, это почти поэма в чистом виде. И в этой зощенковской атмосфере парадных заплеванных, плохо освещенных, подоконника, нэпмана, человека, который думает только о себе, - все время проступает поэма об истинной любви, и это придает лирические даже не подтекст, а третий план такой силы, что он действует очень.

         В основном мне понравились актерские работы, оформление, игра с теневыми объектами – они все время аккомпанируют очень хорошо, работает плакат, справа небрежно брошенный на сцену «Октябрем по театру Мейерхольда». Все работает очень хорошо, шкафчик… И я подумал, вот где поразительное мастерство Олеши-драматурга, несостоявшегося как бы драматурга и в то же время состоявшегося: три раза перевернуть ситуацию с любовником в шкафу, мировую ситуацию из мирового водевиля, трижды ее перевернуть и заставить ее играть совершенно по разному – драматически, комически, что это уже целый сюжет.

         Вот, мне кажется, основные моменты этого спектакля, который представляется мне и большим культурным событием, неким подвигом театра, восстанавливающим имя Олеши-драматурга, и еще вам надо перечитать пьесу «Список благодеяний», мне кажется, очень современно должна звучать эта пьеса сейчас. И здесь, вы заметите, есть современные переклички насчет перестройки вдруг – звучит совершенно по-другому, и мы примеряем на себя, и сейчас, когда много пишем в газетах о людях, кричащих много о перестройке, но не думающих перестраиваться, писал и Олеша когда-то.

         Об авторских работах здесь специально надо говорить. Оба старика мне нравятся очень, Маша, доктор Гурфинкель, который делается глухим, как только говорят сомнительные фразы, это точно очень сделано, и вообще, я бы сказал, что все актеры на уровне, составляют ансамбль.

         Мне понравился очень один штрих в спектакле – это после законченного эпизода выход на итальянское якобы бельканто, на неаполитанские песни, которые поются не на итальянском, а на каком-то имитирующем языке. Очень точно. В 30-40 годы перед войной, они прошли под знаком безумного увлечения неаполитанскими песнями – «Скажите, девушки, подружке вашей» - от этого нельзя было даже спастись! И это не просто прием, а ирония истории в этих песнях, что очень, конечно, красиво, интересно.

         И еще есть один момент – не ушла эта идея черновиков, играть черновики. Мы видим все время автора, который мучительно ищет пьесу, ищет к ней подход. Я очень боялся за второй вариант пьесы, но он прошел, потому что сильна была лирическая линия  первая. Но он прошел и он даже более фельетонен, более крокодилист в этой фигуре бывшего Феди. Но в то же время он прошел.

         Вот, собственно, мои ощущения. Спектакль вызовет какие-то  споры, дискуссии. И составляя репертуар нужно думать, чтобы так была более широкая зрительская палитра, потому что такому театру важно пройти по грани, которая отделит его от снобистского театра. Это очень важно. Когда я читал в «Советской культуре» вашу «Историю в Горьком» о том, что кто-то чего-то не понимал, вот тут есть что-то, о чем нужно подумать. Я желаю вам творческих успехов.

 

 

ФРОЛОВ В.В.

 

         Я скажу несколько слов. Дело в том, что я присматривался к этому театру не сразу. Я походил со зрителями. Это было полтора-два года назад. Важно было установить для себя концепцию и стремление театра. Это совпадало с моей работой и с моей главной работой: …(не слышно)  о тех именах, которые были затоптаны, забыты и даже исчезли. Я начал с Хармса и был потрясен. Я начал осваивать этот театр, поразительный театр, к счастью нашему, театр, заслуживающий очень высокой оценки. Театр смелый, яркий, очень современный, философский, очень серьезный. По-моему, Михаил Левитин – это просто великая находка для вас всех. В нем сочетается писательское, точное мироощущение, мировоззрение. Я читал его книгу, которая меня поразила яркостью, афористичностью, лаконизмом. Я смотрел композицию и сейчас вижу, что это очень творчески интересный человек, режиссер, писатель, художник – блестящий художник театра.

         Поэтому, когда в этом необычайно сложном материале, если бы Юрий Карлович не нашел выхода из этой колоссальной драматургической жизни, литературного материала, если он вобщем спасовал в результате, не закончил эту пьесу всей своей жизни, поэтому, что здесь весь Юрий Олеша, его противоречия, его чистый, красивый идеализм очень близкой нам эпохи, есть сатира, есть умное  отношение к идеалу, есть решительное отмежевание от пошлости мещанства, демагогического мышления той эпохи, здешней эпохи, демагогов эпохи и примитивно мыслящих людей. Все здесь есть. И такое соединение – Давида Боровского, Левитина и композитора Шнитке – это редкое соединение и очень счастливое, при том, что это действительно разыграно театром, который знает, что он хочет. Я знаю, как долго и тщательно шел театр к этой пьесе, когда она еще не была опубликована. И я понимаю, что когда многие собрались здесь, уже был Олеша с его исповедью, и его «Нищим», текстом спектакля. Это были какие-то разведки, прощупывания.

         Спектакль меня очень сильно потряс. Я был глубоко взволнован. Это сценическое действо меня очень сильно взбудоражило внутренне, убедило в том, что мы имеем чрезвычайно интересный коллектив, прекрасного режиссера-художника театра, Левитина, фактически автора, потому что если даже сопоставлять то, что опубликовано, со спектаклем, то спектакль выше, он имеет как бы свое направление, свое отношение ко всему.

         Я очень доволен, что Саша так хорошо говорил о спектакле, поставил в ряд культурных завоеваний, в ряд нашей движущейся культуры театральной.

         Мне хочется сказать об актерах. Я узнал, что Александр Пономарв приглашен из театра Станиславского, и он поразительно интересен в этом спектакле. В нем сочетается все чистое, есть чистота во всем: в любви, в нежности. Олеша выступает писателем-лириком, очень точным, грустным, печальным сатириком, гоголевским сатириком, он настоящий романтик, и он выдвигает свой идеал, свое восхищение и свое любование перед человеком новым, перед человеком революции. И все время есть при этом, что меня совершенно потрясло, все это делается на уровне очень высокой общечеловеческой литературы: и Гёте, и Фауст, и Мефистофель, и Дон Кихот – на этом уровне все протекает – философского познания мировой культуры, мировой истины.

         Я очень хорошо отношусь ко всему актерскому ансамблю почему? Мне очень хочется подчеркнуть легкость, изящество и ум Гвоздицкого в этой роли, в очень трудной роли, многообразной. Он проходит как бы все дантовы круги в одной роли на протяжении трех с половиной часов – человечный, грустный, добивающийся чего-то, видящий все, восторженно относящийся к  этим стандартам, шаблонам, понимающий что-то еще и другое, чаящий новой жизни, странный. Все в нем есть. Это удивительно пластично выражено актером.

         Но у меня есть два замечания. По-моему, не очень увязан в этой композиции директор театра. Сам выход его, какой-то безмолвный выход мало чего дает. Он не насыщен материалом, он весь пустой, кроме шпоргалочки.

         Затем, я бы подумал, чтобы Болиславского выстроить более мощно. Храпунков очень все правильно делает, в стиле театра. Но есть какой-то маленький перебор. Этот образ должен быть ближе к Олеше, его идеалу. И, думаю, что надо подумать, чтобы сценически очень локально сделать весь спектакль. Его очень трудно переваривать даже мне, прошедшему большую жизнь и много передумавшему и повидавшему. Мне это было очень трудно и тяжело. Просто тяжело в умственном напряжении. Может быть немного ужать, сократить, ритмообразовать.

         В заключении хочу сказать, что я почувствовал в этом спектакле что-то исповедальное для себя. Весь Олеша, весь его внутренний философский парадокс возникает для каждого из нас что-то очень близкое, что нам сейчас необходимо, по-своему интеллектуальному перезвону и с нашим временем, потому что мы вступаем в пору гласности, откровения. Это все здесь есть и это близко каждому из нас. По-моему, это очень современный спектакль.

         Хочется в связи с этим, и пользуясь присутствием руководителей Главного управления, сказать, что пора совершить еще один шаг благородный – установить главным режиссером М.Левитина. Это удивительный художник, острый.

 

 

МЯГКОВА И.Т.

 

         Я не буду много говорить… Я полагаю, что все мы единодушны в оценке этого спектакля, других мнений нет и спорить не о чем. Потому я просто скажу несколько слов.

         Чем этот театр притягателен, кроме того, что уже говорилось, - это удивительной своей не банальностью. Потому что сейчас, куда не пойдешь, приблизительно одно и то же, очень мало явлений, которые бы выходили за пределы уровня банальности. И вот этой своей яростной не банальностью спектакль чрезвычайно привлекает.

         Далее, по сравнению с тем, что делал Левитин до этого, у него всегда был очень интересный театр. Я почти все видела, что он делал, но даже по сравнению с тем, что он прежде делал, этот спектакль является каким-то новым словом. В чем мне это видится? Прежде всего, в том, что от уровня как бы собранных вместе миниатюр он вышел к какой-то очень большой форме. Прежде мы видели замечательные спектакли, которые не состояли все-таки из малых форм, соединенных вместе. Это было свойственно, как мне кажется, Левитину. А этот спектакль, он удивительно целостный, нет, даже, так – целостными были я другие спектакли, но он представляет иную форму театра, большую форму театра. Тут тоже как бы присутствуют разрозненные элементы, черновики, это прочтение, этот вариант, какие-то цитаты, которые произносятся, голос Олеши – тут он тоже как бы не претендует на такое вот единство, и все-таки это соединение разрозненных элементов в целое оно достигается в этом спектакле. И я думала, за счет чего же это достигается? Я такого сложного спектакля не помню, он очень сложен по построению, такая вязь, филигрань, и все-таки это замечательное единство этих разрозненных элементов, среди которых есть и сатира, и драма, и комедия, и трагедия, и даже цирк, и даже показалось – как интересно это соединяется в сценографии. Смотрите, что сделал Боровский. Правая стена – просто фанера, мебель в комнате все разрозненная: шкаф – это одно, буфет – другое, стулья у стола одни, какой-то отдельный случайный стул совсем другой, двери как во французском водевиле совершенно театральные, стиль модерн, начала века, все разное и все удивительно сочетается. И вот это сочетание – это удивительный принцип – сочетание несоединимого, и это одна из больших удач спектакля. Мне на память приходит просто сравнение – Шекспир «Сон в летнюю ночь». Как удивительно мне показалось, как эти две пьесы соединяются как бы, потому что тут, как у Шекспира, тот редкий случай, когда удается соединить высокое, низкое и театральное, то, что обычно никому не удается в Шекспире, а здесь, в Олеше, нашло свое соединение. И чем все это скрепляется?

         Может, я личностно воспринимаю этот спектакль, как и все, но мне кажется, что в каждом из нас есть генетическая память, - которая происходит и генетически, и от того, что мы когда-то читали, и есть у нас память о том времени, когда живут эти герои, и о чем пишет Олеша, и генетическая память о театре тех лет. И самое важное для меня было в этом спектакле все, что я увидела в этом спектакле, всю эту генетическую память пробуждало, оно ей соответствовало.

         И как стилизовано это время, мы узнаем в каждом жесте, в каких-то интонациях, пластике, музыке. Мы узнаем это время, которое я не застала, но я его помню, помню, потому что проникались какими-то другими литературными произведениями, и как убедительно здесь воспроизведен весь тот театр, которого мы не видели: в каких-то мизансценах этих полуоборотах к залу – этого замечательного Врожепского, я вдруг узнаю – я же это видела, это фотография спектакля «Антуанет» или это мизансцена из какого-то спектакля двадцатых годов. Весь театр, который был до этого, он здесь оживает. Это универсального этого спектакля, то, что это удалось, это, конечно, удивительно. И точно также удалась эта атмосфера, т.е. то, что существует не в тексте, не в игре, а между: как ласточка слюной свое гнездо слепляет, так и авторской мыслью, режиссерским ходом, талантом этот спектакль скреплен. И самое важное, что кроме того, что это блестящая стилизация, что это точное прочтение автора -  такого прекрасного автора, как Олеша, кроме этого здесь есть еще одна чрезвычайно важная вещь. Недавно мы смотрели фильм Балояна «Храни меня мой талисман», который не получился. Почему? Там говорится о тех же взаимоотношениях: любовь и ревность, тот же треугольник, что  и здесь. Но для того, чтобы поднять человеческие взаимоотношения на какую-то определенную идеальную высоту, Балояну пришлось впрямую идти на аналогию с Пушкинцм: переносить действие в Болдино, сделать аналогию между Пушкиным, Дантесом, Натальей Нколаевной для того, чтобы сказать «и крестьянки чувствовать умеют», т.е. высокие чувства могут быть присущи и нашим современникам. Но он постеснялся, потому что боялся, что ему не поверят. А в этом спектакле я, например, все это воспринимала так, как будто это про наши нынешние взаимоотношения, про живое человеческое чувство, про то, что не стало архаикой, не просто ушел какой-то системой взаимоотношений, а про то, что существует всегда, вечно и на очень высокой ноте звучания – об этих человеческих взаимоотношениях.

         Кроме этого, в этом спектакле показался очень интересным этот прием, который использовался и прежде: как делается спектакль – черновики, зачеркивания, закрытие занавеса, варианты и директор театра поэтому здесь. Хотя мне тоже показалось, что ему материала мало для того, чтобы существовать более интересно, хотя актер Кузьмичев очень интересный, достойно держится и работает.

         Театра, и идеальность, и сатира – все, что есть в спектакле, тоже присоединяется к этой удивительной атмосфере единой. Это большое достижение.

         Актеры все работают очень хорошо. Тот же Понамарев в Театре Станиславского – ничего. Тут не просто хорошие актеры, а умение театра их раскрыть. Эти актеры где-то существовали прежде. Третий акт: это разоблачение грез, это все такое точное и такое страшное по всему этому опустошению, - это очень сильное впечатление. Не буду перечислять подробно всех актеров, здесь уже говорили об этом, не хочется быть монотонной и однообразной.

         Этот спектакль нужно обязательно принять и не трогать, потому что он настолько сложился, что ничего из него уже не вынешь, он спаялся, тогда надо все ломать, и он может рухнуть, и поэтому я присоединяюсь к мнению тех, кто говорил раньше, что спектакль – большая удача театра, ия хочу поздравить весь коллектив, и тоже голосую, как и Владимир Васильевич, за назначение.

 

 

 

С. НИКОЛАЕВИЧ

 

         Довольно сложно что-либо  добавить к словам коллег, потому что спектакль этот действительно удивительное явление в нашей театральной жизни. Я впервые за много времени увидел такой интеллектуальный театр, театр интеллектуального эксперимента, причем в какой-то момент понимаешь, что масштаб  этого спектакля он просто чистое экспериментаторство явно перерабатывает. И знание театральной культуры, знание истории театра, эрудиция – все эти свойства Михаила Левитина и раньше демонстрировал в своих спектаклях. О здесь возникает удивительно целостное впечатление от постижения театральной культуры прошлого. Мы так много сейчас говорим о фонде культурном, о нашей памяти нации и т.д., к ней взываем. И вот на подмостках Театра Миниатюр как бы и смоделирован этот театр, театр 20-30 годов, нашей славы, нашего театрального ренессанса. Мы узнаем вот этот театр социальной маски, о котором писал Алперс в связи с мейерхольдавскими экспериментами, и перед нами разворачивается вот эта галерея социальных типов. При этом здесь нет попытки эту архаику осовременить и приблизить. Некоторая музейность этого спектакля мне мила и дорога. И может поэтому эти три акта, эти длинноты, эти черновики, они как-то тесно сочетаются, потому что есть уважение к этой культуре, есть почтение дистанции. Этим спектакль и дорог и интересен.

         Что касается самого Олеши, то Левитин стоял перед довольно сложной задачей – выразить театральными средствами ту некоторую двойственность, которая существует в его литературе, в его драматургии. С одной стороны, существует какая-то беспечность, гримасы богемы, а с другой, странность исповеди, открытой истины, игра метафор – и все это воплотить на сцене. Но вот из этой разрозненности, из полифонии голосов и складывается такая театральная гармония. Свою книгу «Ни дня без строчки» Гладков назовет книгой выздоровления, книгой собирания потерявших себя, души, поэтов. Вот и этот спектакль, спектакль Лавитина можно было бы назвать спектаклем собиранием потерянной души Олеши. Возникают контуры театра не постороннего, театра несостоявшегося, но возможного не только в той атмосфере, в знаменитое славное время, но и сейчас. Некоторая сложность существования такого спектакля в нашей театральной ситуации, о которой говорил Александр Петрович, он адресован и предназначен, как мне думается, для людей, знающих историю театра, хорошо чувствующих культуру и способных воспринять тот уровень, тот регистр театральный, который задан спектаклем. В общем этот спектакль не для многих, - это ясно было и по реакции зрительного зала и по всему. Стоит ли это выдвигать в упрек театру? Пожалуй, нет. Потому что должны быть в наше время коллективы, которые определяют и как-то прогнозируют театральную ситуацию. В этом плане, мне думается, этот спектакль явление во многом новаторское.

         Что касается актеров, здесь о них было сказано. Действительно, они как-то хорошо держат рисунок, заданный режиссером, очень точно существуют в предлагаемых весьма трудных обстоятельствах. Я бы, пожалуй, выделил бы только одного – Гвоздицкого, потому что он как-то удивительно чувствует стиль особой этой театральности Олеши. Я подумал о том, что здесь есть и момент пародии этого такого театрального стиля, может быть навеянного камерным театром, этой изобретательностью, пластичностью, точностью рисунка речевого и мизансценической пластикой. Это очень интересная работа, которую хочется разбирать, смотреть буквально по кадрам, по мизансценам. И сам спектакль в какой-то момент, особенно к финалу, с этим дивертисментом, неожиданными какими-то финалами получается, что он перенасыщен, ощущение перенасыщенного раствора: очень много аллюзии, исторического контекста, который вспоминаешь и чувствуешь, но к концу трех с половиной часов появляется утомленность. Повторяю, он и не ориентирован на зрителя неподготовленного. Этот спектакль рассчитан на определенного театрального зрителя. Я считаю, что театр, заняв такую принципиальную позицию, в целом прав.

 

 

СЕМЕНОВСКИЙ В.О.

 

         Я так и знал, что здесь соберется умный народ, и ничего не дадут сказать умного. (Смех.) Поэтому я запасся цитатой, и я ее зачитаю. Это цитата из Олеши: «Пусть я пишу отрывки, не заканчивая, но я все же пишу. Все же это какая-то литература…» (зачитывается)

         Этой цитатой, Сережа, я бы ответил на Ваше соображение относительно того, кому адресован этот спектакль. Я бы не взялся рассуждать с такой определенностью. Понимаете, Вы рассуждаете с такой определенностью, а доцент Фортунатов со своей стороны тоже рассуждает со своей определенностью. И если мы будем становиться на ту или иную точку зрения, то, во-первых, если даже правы и Вы, то не придет этот широкий интеллигентный зритель, о котором Александр Петрович упомянул. В этом смысле самая верная позиция была бы не просто признать право на существование. Естественно, она имеет право на существование, поскольку оно существует, другого быть не может, такое искусство.

         Другое дело, что попытаться нам, может, не сейчас, не здесь, но определять его. Это задача серьезная. А уже через нас, критиков, если мы будем точны и достаточно определенны и просты в изъяснении мыслей, то тогда к нам прислушается и та публика, о которой напивал Рудницкий, которая в глаза не знает, и плевать на нас хотела, не понимая, для чего мы существуем. Пригласить сейчас с улицы любого человека, среднего интеллигента, и сказать, чем занимаемся здесь, а он связан с тяжелой промышленностью, ему трудно понять. Вот режиссер – он уже спектакль поставил, вот критики – они еще не написали. И очень трудно. Последний сезон объявлен Б.Н.Любимовым этапным в нашей жизни, и если верить ему, наверное, это так, потому что не верить нельзя ему по количеству публикаций (смех), то, с другой стороны, это, пожалуй, второй после «Серсо» в моей практике случай, когда мне было сложно воспринимать спектакль. Не потому что он запутан. Может быть, Вы правы, Сережа, я думаю, что некоторая перенасыщенность смысловая там и есть, может быть, но я об этом отважился бы говорить только со второго раза со всей определенностью. Я не случайно взялся, а не потому, что я так добросовестен и педантичен в принципе, и не из любви к Олеше и Левитину, стал что-то такое записывать, выписывать и читать, а потому что я подумал, а что если вдруг сегодня состоится конкретный, деловой, профессиональный, существенный разговор, а именно таким он и должен быть, потому что спектакль – принять его или не принять, я думаю, что нет человека, который не понимал бы, что это событие в нашей культурной и театральной жизни. А что же это? Попытаемся определить? Вроде тоже это сейчас не уместно, может, сделать это наедине с собой и потом зачитать, кто захочет, тот напишет. Тем не менее, полезно определить для себя природу этого зрелища, которое показало нам явственно: первое – то, что уловлено режиссером – вот это главное в психологии творчества Олеши, вот эти черновики. Все его творчество есть вот эти черновики, все это «ни дня без строчки», фрагментарное по существу, недописанное – это Левитин чрезвычайно чувствует. И обстоятельства, и судьба – в этом все. И незавершенность, и недовысказанность Олеши, которые уже становятся некоторым эстетическим качеством, как знаком судьбы. А отсюда спектакль этот не может быть ясен по форме и блестящ, здесь фехтовать невозможно. Его многослойность и некоторая его перенасыщенность, это удачное слово – естественны, это отсюда идет. И вот эта природа человека, природа Олеши, потому что для меня, конечно, главным персонажем был Юрий Карлович Олеша. И, конечно, Левитин очень много про него понимает и чувствует его замечательно. Это очень важный момент, я подчеркиваю, это культурное событие.

         Я позволю себе обнародовать то, что рассказывал мне Михаил Захарович. Когда Михаил Захарович был студентом, Алперс сказал однажды: «А кто Ваш любимый писатель?» Левитин сказал: «Олеша». Алперс сказал, я не понимаю, как может быть Олеша любимым писателем. Это тоже характернейшая вещь, за этим тоже очень много стоит. Я много спектаклей Левитина видел в Ленинграде, Москве. Он, конечно, шел к этому спектаклю. Ирина Григорьевна сейчас говорила об этой большой форме. Я не знаю, как сказать, у меня нет слова точного. Но этот спектакль проясняет сейчас для меня все достаточно сумбурное движение Левитина прошлых лет, чего, подчеркиваю, совершенно не ясно доценту Фортунатовой, с которой я согласен по поводу, скажем, спектакля «Соломенная шляпка». Он мне не нравится. Не из этого, чего не понимает ни Фортунатова, ни «Советская культура», совершенно ничего не следует. И такая удача и такое событие, как «Занд» показывают нам и показывает, что когда мы начинаем принимать решение по поводу какого-то спектакля, потому что где-то что-то не понравилось, не понимая, что приходит режиссер со своим видением мира, который постепенно набирал в профессиональном отношении, который постепенно, несмотря на преграды и обстоятельства, создал свой театр. Этот театр существует уже. И если кому-то придет решение его не открыть (в смысле не назначить Левитина), то это будет означать, что театр существующий закроют. Им собраны люди, они вокруг него. Мы говорим, что Шнитке, Боровский, Мессерер и приходят актеры хорошие из других хороших театров – это люди, которых притягивает это видение мира. Не лично Михаил Захарович, а нечто непохожее, нечто, что, к сожалению, пытается взять на себя чуть ли не в единственном числе в Москве, олицетворение забытой всеми нами естественной функции театра… (что-то я запутался). Я имею в виду забытое всеми нами понятие «борьба театральных течений» и взаимовлияние, без которого жизнь театра немыслима. И такого не бывает. То есть бывает все, мы все существовали и на подмене и продолжаем существовать.

         Я не знаю, наследует ли Левитин здесь Мейерхольда или Таирова или чего-то. Наверное, конечно, он наследует духу времени. Он любит это, он знает. А кому и как? Если бы было три режиссера сегодня в Москве, которые бы работали в таком направлении, которые бы развивали не в узком смысле, в широком погибшие традиции эксцентризма, гротеска, другие формы, которые своего развития не получили в отличие, скажем, от форм психологического театра. Тоже это опасное разделение.

         И мне наиболее дороги в этом спектакле вчерашнем «Занде» так называемые «не левитиновские» моменты, то есть, такие моменты, когда последняя картина, где возникает тема бычьей шеи Бальзака или когда приходит Герчаков, а он бывает часто больше Левитин, чем сам Левитин, и от него можно прикуривать, и когда в третьем действии он выходит тихим и точным, мне это дороже, чем многие поверхностно понимаемые, на мой взгляд, взрывные вещи, поверхностно понимаемая эксцентриада. Я остерегаюсь противопоставлять психологизма. Мы слишком много запутали всех и себя словами и терминологией, которая, кстати говоря, и не устоялась, и не определена, а часто терминами и в наше время губили людей, хотя имели в виду одер, но потом приходили другие люди и делали совершенно иные выводы, была неприязнь к социальной маске, что касается и театра Мейерхольда.

         Во вчерашнем спектакле мне было очень дорого то, что у Левитина появились замечательные паузы в широком смысле слова. Я имею в виду не только актерские паузы, а напряжение тишины и того подлинного волнения, которое как бы возникает только в психологическом театре. Я вчера себя ловил несколько раз на очень сильном переживании, переживании смысла и каких-то духовных токов, которые шли со сцены.

         И последнее. Если все будет развиваться нормально, у Левитина, конечно, создается определенный актерский ансамбль людей, действительно чувствующих и понимающих его. Это редко. Потому что у нас актеры воспитаны совсем иначе. И это не всегда удачно бывает. И если следующий спектакль Левитина будет не удачен, из этого совершенно ничего не следует. Вот, что, видимо, всем нам надо понять, потому что не может быть здесь гладкой дороги. И большинством голосов здесь не решают ничего в этом вопросе. Это театр, здесь складываются еще и актеры, причем, что удивительно, они же идут из разных мест. Гвоздицкий пришел из Ленинграда, играл в БДТ, играл в Театре Комедии, а он совершенно актер левитиновского театра, хотя здесь недавно, а он ведь это чувствует. Это не то, что придумал Левитин, и какие-то пятнадцать эстетов сидят и ловят кайф, смотря это где-то в маленьком театре, в закутке. Это совсем не так, потому что это в природе театра, в природе людей театра и не являлось, и генетически это связь ослабла, конечно. А этот театра на сегодняшний день пытается восстановить ту прерванную связь театральных времен, восстановить которую мы обязаны, а все по мере силы обязаны этому способствовать.

 

 

 

 

КОРОТКОВА И.

 

         Что я могу сказать? Я буду говорить менее фигурально и более конкретно. Конечно же, спектакль дорогой, высокий и красивый. Это не спектакль, а это мир. И то, что мы сегодня говорим об этом мире с самых разных точек зрения, только показывает, что он прекрасен, велик и высок. Самое замечательное это то, что в этом спектакле живет Олеша, который всю жизнь боролся сам с собой, и эта борьба была такая яростная, обостренная, как она существует сейчас в спектакле. Мир, который подвластен режиссеру целиком. Я знаю Михаила Захаровича, знаю, как он отпускает спектакли созданные, уверена, что этот спектакль отпущен не будет, он все время в зале, и все маленькие опасения, которые сейчас были высказаны, что спектакль может быть длинен, хотя как может быть длинна исповедь – я не понимаю, все опасения такого рода будут сняты, потому что все нити в руках режиссера, который будет присутствовать на каждом спектакле и, конечно же, больше нас с вами разберется, где и как нужно этот спектакль доводить до конца.

         Что касается такой реплики, нужен ли директор театра или не нужен, я на этот счет приготовила совершенно точный для себя рецепт ответа: попробуйте разговаривать без гласных или без согласных. То есть в этом спектакле органично все, равно как и директор, равно как и все элементы этого спектакля. Поэтому у меня такая же просьба, которую высказала Ирина Григорьевна – дать спектаклю жить той жизнью, которою он живет, естественной, он отберет как публику, так и то, что для него существенно, что не существенно и от чего режиссер по желанию своему сможет отказаться.

         Например, позвольте просто сказать о том, что тот спектакль, который мы видели, по качеству первого действия был несравненно ниже, чем накануне. И поэтому уверена, что внутренняя динамика первого действия существует, я только лишь мельком остановлюсь на том, что да, действительно, первое действие спектакля, который мы видели, было слегка затянуто, это уже наш внутренний спор, который мы ведем по поводу этого спектакля. То есть может быть чуть-чуть не хватало внутренней энергии именно этому прогону, который мы смотрели.

         Равно, как я уже неоднократно говорила, и это может быть мое совершенно личное размышление, как спектакль, который, конечно же, будет как-то сокращаться и варьироваться внутри себя, какому-то минимальному сокращению может быть подвергнуто письмо Олеши Художественному театру, которое звучит в конце спектакля. Это сокращение может быть в последней трети, там есть повтор. Я думаю, что и это тоже проверится, а если нет, то пусть существует так, как есть. У меня вот такие конкретные, но очень маленькие размышления в русле замечаний.

         Что касается спектакля, то на нем радостно плачешь и это прекрасно.

 

 

ЛЕВИТИН М.З.

 

         Что я могу сказать? Название нам поменяйте, пожалуйста. Вы знаете, я слушал и думал о судьбе спектакля. Конечно, меня интересует его будущее больше даже, чем то, что сейчас происходит, при всем уважении, любви и внимании к тем, кто сейчас говорил. Оно может быть сложным, оно может быть совершенно неожиданным. Есть аналог – Хармс, который, казалось бы, столько получил интеллектуальных определений в процессе обсуждения спектакля и такое недоверие к судьбе спектакля, что даже меня напугал, и актеры боялись. Но я думал, что это один из самых популярных спектаклей нашего города и не только нашего. Я верю абсолютно в то, что раньше казалось или кажется элитарным, на самом деле является общенародным. В основе самого сложного театра, если он настоящий театр, лежат черты демократического театра. В частности, все, что мы видели вчера, - есть самая обыкновенная мелодрама, как ее можно сыграть в Италии, есть элементы бульварного театра с появлением артистов, с эффектными началами и эффектными концовками, с умением создать реплику, после которой зритель аплодирует. Это поразительное знание законов театрального восприятия, которым владел Олеша. И то глубоко личное, что существует в Юрии Карловиче, и что наверняка не остается безразличным другим людям. Я почему-то верю, что это не утилитарно и не узко. Это точно. Утилитарно и узко – это спектакль «Линия», которым я горжусь, как своим умением каким-то сделать спектакль, я при этом убежден, что тематизм делает зрителя идиотом. У Олеши существует такое многообразие событий жизни, человеческой природы, любви, социальных моментов вашей жизни, это такое многообразие, и оно так эффектно выражено театрально и так могуче выражено в слове, что я надеюсь, что спектакль наберет своего зрителя, и этот зритель заполнит до предела наш театр. И выйдет в коридор. Я думаю, будет такой момент.

         Театр шел к этому спектаклю и дальше пойдет куда-то еще, еще сюрприз мы вам преподнесем скоро. Но, конечно же, я не владею приемами двадцатых годов, хотя убежден в том, что построенная на предельном доверии к революции социалистическая культура тех лет прервала свое существование, и это трагически сказалось на всем, что происходит, что читаем, и вернуться к истокам крайне, крайне необходимо, важно и животворно. И то, что вы сейчас говорите, что вот сейчас печатают Гумилёва – дело не только в том, что людей как бы реабилитируют, а дело в том, что просто нельзя без этого обойтись, как будто чувствуешь себя каким-то уродом. И вот, мне кажется, я смогу вернуть два-три прекрасных имени, не больше. Я вчера слышал в «Театральной панораме», как Казанцев солидно говорил о новой волне, я подумал, что у меня много друзей в «новой волне», хотя эта «новая волна» она совершенно не новая. Но то, что Олеша, создавал пьесу, мир, замкнутый в интерьере, совершенно разрушил так называемое бытописательство.

         В этом показе быта есть колоссальное разрушение быта. Это зависит от интенсивной духовности, от человеческого содержания жизни. Это так важно. Я долго думал, почему я не могу ставить их пьесы и они меня спрашивают, почему ты не ставишь наши пьесы? Да потому, что я не могу подняться. Я хочу начать в быте и выйти из него. А я выйти никуда не могу. Там есть талантливая женщина – Петрушевская. Но надо воспринимать ее прежде всего как литературу, а не как исследователя быта и тогда откроется невероятно интересные вещи в пьесе Петрушевской. Ну как в Эрдмане. А может быть я преувеличиваю достоинства Петрушевской. Но что касается остальных, то они много на себя берут. И когда на семинаре в Рузе я прочитал кусочек из пьесы Олеши и драматурги молодые сказали тогда: понятно, почему вы не ставите. Я читал сцену, где Маша разбила стакан и был сквозняк.

         Я очень благодарен за уровень обсуждения и, думаю, что театр у нас есть, даже несмотря на то, что есть это слово «недоверие». Поменяйте это слово, потому что думают, раз «миниатюр», то это маленький, а приходят в огромный театр, видят спектакль и тысяча статей, тысяча слов и тысяча криков: «Какое счастье!», а счастье никакого нет. А мы работали как счастливые.

 

 

КРЮЧКОВ Б.С.

 

         Здесь правильно подметили и многие товарищи выступали, что в Театре миниатюр состоялся спектакль интересный, заслуживающий внимания, спектакль, который, наверное, вызовет определенные волнения. И это очень отрадно всегда, когда спектакль не проходит просто так и не становится рядовым, а затрагивает какие-то существенные проблемы нашего театрального дела, общества, которое сегодня как никогда под каким-то новым углом зрения поднимается на сегодняшний пьедестал.

         Что особенно отрадно? Отрадно то, что театр ищет свою линию, свой взгляд на определенный литературный материал, что его отличает несколько.

         Я поделюсь немножко своими ощущениями. Я не все спектакли театра видел. Но с теми, с которыми я столкнулся, вижу определенное выстраиваемое лицо театра, что на сегодняшний день очень важно; при всем многообразии московских театров есть еще такое общее лицо. Оно здесь наблюдается и наблюдается очень активно. Особенно явно оно проявилось в последнем спектакле, что для меня было отрадно. Тут еще не все до конца сделано, может быть, но уже в этом проявляется какое-то стремление. И то, что какое-то драматургическое открытие, новизна не похожи на все – за это мы должны сказать спасибо театру за их поиск, за их открытие пластов в литературе, в жизни, потому что это так и в этом плане мне хотелось бы поприветствовать спектакль.

         Мы сейчас это просто определяем словесно и это грубее звучит. Я хочу сказать, что исполнитель роли Болеславского, хороший актер, я видел его в других ролях, его соединение внешности и психологического состояния несколько не находится в балансе, здесь он проигрывает. Здесь видна его, грубо говоря, моторность технического, внутреннего психологического состояния при очень точного при этой экстравагантной форме. Чтобы это не перешло в наигрыш актерского, тогда это станет элементом позерства. Этого я испугался по первому акту – перейдут они или нет. Конечно, это Гвоздицкий прекрасно чувствует. Хорошо чувствует и существует Герчаков и др. И есть внутренний спор с Натальей Ивановной. Первый акт показался затянутым знаете от чего? Не от того, что он затянутый, а от того, что они стартовали с определенного мотора, идет атака очень сильная зрительного зала, напористая, и я не совсем понимаю психологически почему. Один атакует, второй, третий – и тогда утомляешься, и идет зрительский тормоз. Но это субъективное замечание, которое вы должны у себя проверить в спектакле и посмотреть, проверить на публике. А так спектакль растет и ему необходима жизнь со своим основным компонентом, со зрителем.

         Хотелось бы сказать, что вот эта внешняя форма выразительности, знаковая часть актерская иногда остается загадкой, ребусом. Что-то сделано и ушло. Вот эта знаковая часть по первой части, потому что в дальнейшем мне становится понятным. Это проверится и на зрительном зале, и собственным глазом. К каким-то вещам, само собой разумеющимся, уже привыкла режиссура, и привыкли товарищи, поэтому я говорю, что нужно посмотреть еще раз. Зритель по первой части может чего-то не понять и будет обидно, если начнет не воспринимать именно по первой части. И мне кажется, эта первая часть несколько многозначительна. Выход Директора, он нужен, наверное, но, не такое весомое обстоятельство, потому что есть в этом огромная пауза. Нужен баланс, а мера-то ведь это самое дорогое

         А в принципе разрешите от всех товарищей поблагодарить за хорошую работу коллектив театра, сказать все те же теплые слова за эту не очень легкую, не очень, может, сразу признанную публикой работу, она может быть по-разному воспринята; но несомненно интересную творческую работу. Спасибо вам, так держать!

         Что касается ваших пожеланий относительно режиссера, то мы учтем.

 

 

 

 

 

© 2003-2007 scriptum.ru