Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Нищий, или Смерть Занда
Нищий, или Смерть Занда
Черновики пьесы, Юрий Олеша
Московский театр «Эрмитаж», Михаил Левитин

Юрий Олеша

«НИЩИЙ ИЛИ СМЕРТЬ ЗАНДА»

черновики пьесы

/сценический вариант Михаила Левитина/


ПРОЛОГ
ДИРЕКТОР ТЕАТРА. Здравствуйте. Я – директор театра. Сейчас мы покажем спектакль, который называется «Нищий или смерть Занда». Конечно, создавая произведение искусства, автор пьесы, как это всегда бывает, несколько видоизменил подлинную правду, прибегнув к преувеличениям, и кое-где сгустив краски. Однако в основном пьеса соответствует действительности. В пьесе получили отображение те споры об искусстве, которые имели место в нашей общественности много лет тому назад. Теперь, когда пролетарское искусство уже блещет целым рядом шедевров, зрителям полезно будет бросить взгляд назад, на эпоху споров и поисков. Таким образом, наш сегодняшний спектакль имеет литературно-историческое значение. СПАСИБО!!!
Входит РЕЖИССЕР.
РЕЖИСЕР. Товарищи! Пьеса, которую мы собираемся вам показать, отличается одной особенностью. У нее нет первой сцены. Разрешите сказать несколько слов. В рукописи первая сцена имелась. Затем, когда начались репетиции, автор вдруг заявил, что первая сцена ему не нравится, и что он эту сцену переделает. Мы согласились.
Случилось так, что дело невероятно затянулось. Со своей стороны мы, то есть актеры и режиссура, усиленно работали над остальными сценами и приготовили спектакль к показу. Но у него не было начала. Автор медлил. И, в конце концов, автор признался, что чувствует бессильным исправить сцену, хоть и считает, что в ней есть неправильности. Тогда мы решили злополучную сцену поставить в ее первоначальной редакции… Автор протестовал, но выхода не было. В последнюю минуту нам пришло в голову следующее решение: показать первую сцену, так сказать, в зачеркнутом виде.
То есть, сцена будет идти так, как написана, но автор заняв место на сцене, будет подавать свой голос там, где в рукописи имеются у него пометки. ПОЖАЛУЙСТА, НАЧИНАЙТЕ!
ЗАНАВЕС ЗАНАВЕС ЗАНАВЕС открывается.

ИМЕНИНЫ ЗАНДА
МАТЬ. Сегодня Досе исполняется тридцать два года. Ты только подумай, давно ли он был гимназистом… Маленький Дося Занд. Смешно. В длинной шинели, помнишь, до пят шинель, на вырост, и башлык с позументом. (Постучать в стенку около шкафа. Тихо.) Дося! Ты помнишь, какой у тебя был башлык?
Пауза.
И вдруг вырос Дося большой, взрослый, стал писатель. Дося писатель…
Входит ЗАНД.
ЗАНД. Что ты говоришь, мама?
МАТЬ. Посмотри… Я на стол накрыла, красиво?
ЗАНД. Очень. Как на вокзале.
МАТЬ. Ну как тебе не стыдно…
ЗАНД. Я шучу, мамочка… Ну, конечно, красиво… Очень красиво…
МАТЬ. Четыре прибора. Нас трое и Мария Михайловна. Угодно меню прослушать? Будет курица под белым соусом, затем филе с грибами и крем.
ЗАНД. Очень хорошо.
МАТЬ. И кроме того компот. Я чудный компот купила в распределителе. Консервы. Персиковый.
ОТЕЦ. Какой компот?
МАТЬ (вышла с компотом). Хочешь попробовать?
ОТЕЦ. А ну, дай.
ЗАНД. ЗАЧЕРКНУТО.
Занавес закрывается. Три раза звон бокалов – занавес открывается.
А тебе сколько лет, папа?
ОТЕЦ. Семьдесят.
ЗАНД. Вот уже этого я постигнуть не могу. Не понимаю… Тут я ничего не понимаю. Ведь и тридцать два года это очень много… Когда-то я читал великую литературу… давно, когда был юношей… И все герои были старше меня. И я мечтал быть таким, как они… Были образцы, до которых нужно было дорастать… Понимаешь? Я думал, буду таким, как Рудин. Или Лаврецкий. И был Раскольников, и был князь Мышкин. И все они были впереди – я о них думал, как о будущем… Наполеон в двадцать пять лет завоевал Италию. Мне было пятнадцать. Евгению Онегину двадцать. Это был взрослый господин с бакенбардами, с лакеем, с пистолетом. А я был мальчик. А теперь я с ужасом понимаю, что я перерос всех героев. Вот это и есть старость. Генерал Бонапарт моложе меня на семь лет. Значит, все то, что восхищало в судьбе Бонапарта и вызывало пылкие мечты – все это необыкновенное, - уже позади… А что ж осталось? Осталась только смерть Бонапарта – одинокая смерть в постели, в коричневом полумраке спальни, когда рядом стоит лекарство – самая обыкновенная смерть человека от рака печени.
ЗАНД. ЗАЧЕРКНУТО.
Занавес закрывается. Звон бокалов. Три раз – открывается.
Входит мать с кувшином.
МАТЬ. Давай вино перельем в кувшин.
ЗАНД. Очень хорошо!
Мать переливает.
ОТЕЦ. Какое платье ты хочешь надеть?
МАТЬ. То, коричневое.
ОТЕЦ. С висюльками?
МАТЬ. Да.
ОТЕЦ. Не надо. Ты в нем похожа на лапшу.
МАТЬ. Он злится на меня за то, что я его не пустила гулять.
ОТЕЦ. И глупо сделала. Сегодня началась весна.
МАТЬ. Какая там весна.
ОТЕЦ. Когда наступает новое время года, об этом первыми узнаем мы.
МАТЬ. Кто это вы?
ОТЕЦ. Старики и птицы. Сегодня, я убежден, многие старики подходили к окнам и смотрели. Когда ты шла в распределитель, ты видела, маячили старики в окнах?
МАТЬ. Не маячили.
ЗАНД. ЗАЧЕРКНУТО.
Занавес закрывается. Три раза звон бокалов.
Занавес открывается.
Следующая сцена происходит за занавесом
ОТЕЦ. Какое ты хочешь надеть платье.
МАТЬ. То, коричневое.
ОТЕЦ. С висюльками.
МАТЬ. Да.
ОТЕЦ. Не надо. Ты в нем похожа на лапшу.
МАТЬ. Он злится на меня за то, что я его не пустила гулять.
ОТЕЦ. Глупо сделала. Сегодня началась весна.
МАТЬ. Сегодня холод!
ОТЕЦ. Когда наступает новое время года, об этом раньше других узнаем мы.
МАТЬ. Кто это вы?
ОТЕЦ. Старики и птицы. (Пауза.) Сегодня, я убежден, многие старики подходили к окнам и смотрели. Когда ты шла в распределитель, ты не видела – маячили старики в окнах?
МАТЬ. Не маячили.
ОТЕЦ. От имени всех ревматиков могу заверить тебя, что именно сегодня наступила весна.
Когда занавес закроется, быстро закрыть окно. Занавес
закрывается. Три раза звон бокалов. Занавес открывается.
Перед занавесом – ЗАНД. Следующая сцена идет
одновременно с предыдущей.
ЗАНД. Это очень много – тридцать два года. Когда-то я читал великую литературу. Давно, очень давно. Когда был юношей. И все герои были старше меня. И я мечтал быть таким, как они. Были образцы, до которых нужно было дорастать… Я думал, буду таким, как Рудин. Как их было много! Целая галерея. Онегин, Раскольников, князь Мышкин… Мне было 15 лет. Евгению Онегину – 20. Это был взрослый господин с бакенбардами, с лакеем, с пистолетом. А я был мальчик… А теперь я с ужасом вижу, что я перерос всех героев. Вот это и есть старость. Генерал Бонапарт завоевал Италию, когда ему было двадцать пять лет. Теперь он на семь лет младше меня. Значит все то, что восхищало в судьбе Бонапарта, - все это необыкновенное, вызывающее зависть и желание подражать, - все это уже позади… А что же осталось? Осталась только смерть Бонапарта – в постели, от рака печени, в коричневом полумраке спальни, когда рядом стоят лекарства… ПАПА!
ОТЕЦ. Здравствуй, Модест. Поздравляю тебя. Не знаю, чего пожелать тебе…
ЗАНД. Силы.
ОТЕЦ. Чего?
ЗАНД. Пожелай мне быть сильным.
ОТЕЦ. Ну да… А как ты себе представляешь силу?..
ЗАНД. Быть таким, как Бальзак. Ты знаешь… вот там лежит «Отец Горио» Бальзака. (Подать книгу по центру занавеса. Отодвинуть стул в сторону. Потом поставить его на место.) Этот роман, довольно большой. Листов 15. Бальзак написал в двое суток! Представляешь себе?
ОТЕЦ. В двое суток? Не может быть!
ЗАНД. Уверяю тебя. У него была бычья шея. Он выл, когда писал, выл и раздирал на груди рубашку… Потный, грязный, жирный… Мясник! Вот о какой силе я мечтаю…
ОТЕЦ. Ну, что ж, хорошо… Это хорошо… (Пауза.) Ты очень талантливый человек. Что тебе мешает стать Бальзаком Пролетариата?
ЗАНД. Нужна сила!.. Как страстно я мечтаю о силе…
ОТЕЦ. А силу ты приобретешь, если сольешься с массой… Я не хочу говорить казенных фраз, но это так, Модест. Модест, это так и есть. Это истина. Действительно нужно слиться с массой, чтобы стать сильным. Весной этого года на диспуте ты обещал… Помнишь? Ты торжественно заявил перед лицом большого собрания, что ты перестроишься… Правда?
ЗАНД. Да, я помню.
ОТЕЦ. Ну, вот. Теперь на тебя устремлено все внимание. Все ждут. Ты заканчиваешь пьесу. Ты помнишь, какой ответственный момент. Эта пьеса, так сказать, экзамен… Ты должен доказать, что ты перестроился, не правда ли? Я не знаю, о чем ты написал пьесу. Я был в отъезде, потом был занят все время… Ты не прочел мне ни одной строчки… О чем эта пьеса?
ЗАНД. О дураке…
ОТЕЦ. Так. Комедия?
ЗАНД. Нет. Там убийство.
ОТЕЦ. Убийство?
ЗАНД. Да.
Держать занавес для прохода артистов. Отец уходит.
(Начинает читать пьесу.) «Нищий, или смерть Занда».
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА В ПЬЕСЕ:
ФЕДОР МИЦКЕВИЧ – обозленный человек, решивший отомстить
ЕГО ОТЕЦ – доброжелательный человек
БОЛЕСЛАВСКИЙ – государственный человек
ВИКТОРИЯ – его секретарь
МАША – прелестная молодая женщина
ШЛИППЕНБАХ – человек занятый исключительно собой
ЕГО МАТЬ - женщина с богатым воображением
ДОКТОР ГУРФИНКЕЛЬ
БРЖОЗОВСКИЙ - черный человек
(Поставить стул на место и очень быстро убегаю через центральную дверь.) И я – Модест Занд, - человек, занятый делом.
Занавес быстро открывается.
В КОМНАТЕ СТАРИКА
В комнате старика Мицкевича. Кровать, сундук, стол,
шкаф. Вечер. На столе конторская книга, бумаги, отчеты,
два чайника один на другом, лампа. Шкаф стоит поперек,
как бы имея предназначение разделить комнату надвое.
Лампа горит слабо, свет дает желтоватый. В комнате
Полумрак. МИЦКЕВИЧ – отец и МИЦКЕВИЧ – сын,
Федор.
ФЕДОР. Я не мешаю тебе, папа?
ОТЕЦ. Не говори глупостей.
ФЕДОР. Ты ведь работаешь.
ОТЕЦ. Ай, ерунда. Это меня казначеем домоуправления выбрали. Чаю хочешь?
ФЕДОР. Не хочу.
ОТЕЦ. Ну, как хочешь. Между прочим, относительно мешания. Ты знаешь, Федя, я могу работать в любой обстановке. Пусть кричат, поют – что угодно! Какая-то особенность мозга. А ты? (Федор молчит.) И обязательно за работой чай. Не могу работать без чаю. И курю. Так что получается – два яда одновременно – никотин и… как называется алкалоид чая? Да, танин.
ФЕДОР (вдруг). Ты разговариваешь со мной, папа, как будто бегаешь вокруг меня. Или ты на самом деле бегаешь?
ОТЕЦ. Что ты выдумываешь? Я просто рад. Ты так давно не приходил. Недели две?
ФЕДОР. Да.
ОТЕЦ. Такие-то дела, Федя?
ФЕДОР. Что?
ОТЕЦ. Ты до сих пор без службы?
ФЕДОР. Да.
ОТЕЦ. Все возмущены, что тебя вычистили.
ФЕДОР. А я нахожу, что это вполне естественно.
ОТЕЦ. Разве можно швыряться такими людьми, как ты?
ФЕДОР. Нельзя.
ОТЕЦ. Это ж глупо, Федя. Смешно… Я, вероятно, не первый советую тебе. Ты прости, пожалуйста. По-моему, необходимо сейчас же подать заявление о пересмотре решения. (Федор встает.) Тогда не клевещи! Болеславский принадлежал к той среде, которая дала Перовскую, Желябова… Как ты смеешь! Эти люди были демонами, когда бросали бомбы в царя – но в отношениях к женщине они проявляли сентиментальность, равную… Я уж не знаю… Болеславский всю жизнь любил ту, которая была матерью Модеста Занда!
ФЕДОР. А знаешь ли ты, что именно Модест Занд и был председателем комиссии, которая меня вычистила. (Шаги за дверью. Голоса. Стук в дверь.)
ОТЕЦ. Да, да, войдите, пожалуйста!
Федор отходит в глубину. Садится в тени шкафа.
Входят БОЛЕСЛАВСКИЙ и ВИКТОРИЯ.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А… вот и он – хозяин дома сего! Константин, я с трудом нахожу тебя в этом лабиринте!
ОТЕЦ. Как? Они не переменили лампочку? Там лампочка перегорела.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Не знаю. Может быть перегорела лампочка. Там темно, как в ухе. Сядем, Виктория.
ОТЕЦ. А почему не пришел Модест?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Виктория, у меня нет собственных детей. Но у меня есть сын воображаемый: Модест Занд. Отсюда мы отправимся к нему. Я хочу попрощаться с ним.
ОТЕЦ. А что, он уезжает?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да, послезавтра. В Сталинград.
ОТЕЦ. Жена его здорова?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Маша? Спасибо. Они оба чувствуют себя хорошо. Рекомендую тебе, Костя: это новая при мне чиновница для поручений. С некоторых пор установилось мнение, что я могу умереть каждую минуту. Виктория приставлена ко мне, чтобы где-то, когда-то, в один прекрасный вечер, подхватить меня на какой-то лестнице…
ВИКТОРИЯ. На какой лестнице?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я, видишь ли, Костя, стар и порист, как пемза. Это мнение тех, кто заботится обо мне. Я сух, пуст и растрескан, как тростник.
ОТЕЦ. Пей по вечерам йод.
ВИКТОРИЯ. Что пить?
ОТЕЦ. Йод в стакан молока…
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Пей сам. Я читал, что в Америке, в Соединенных Штатах, один негр, которому 83 года, играет в футбол.
ВИКТОРИЯ. Негр?
ОТЕЦ (за Болеславского). Негр.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Что ты говоришь?
ОТЕЦ. Я говорю, что негр.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Вот видишь. Негр играет в футбол. А от меня требуют, чтобы я писал мемуары.
ОТЕЦ. Твои мемуары будут чрезвычайно интересны. Между прочим, страшно смешно: никто не верит, что мы с тобой близко знакомы. Тут у меня сосед за стеной живет. Позавчера приехал. Я говорю ему, что мы с тобой на ты. А он не верит. Думает: врет старик. Ей-богу. У Чехова такой рассказ был старушке не верят, что у нее сын архиерей был. Так и мне не верят. А я, знаешь что вспомнил?
БОЛЕСЛАВСКИЙ (отрывисто). Что?
ОТЕЦ. Что тебя в детстве называли Михалек.
ВИКТОРИЯ. Как?
ОТЕЦ. Михаила Владимировича в детстве называли Михалек.
БОЛЕСЛАВСКИЙ (отрывисто). А тебя?
ОТЕЦ. Меня никак.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Виктория, его звали «Никак».
Смеется, чрезвычайно доволен. Виктория смеется.
ФКДОР (из темноты). Что ж ты хихикаешь, папа?
ВИКТОРИЯ. Кто это?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Это?! Она не знает. Это гений, Виктория! Вы никогда не видели гения? Смотрите, Виктория: гений!
ОТЕЦ. Это мой сын.
ВИКТОРИЯ. Он был архиерей?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я слышал, что вы отвратительно относитесь к своему отцу?
ОТЕЦ. Кто тебе сказал? Федя просто изнервничался…
БОЛЕСЛАВСКИЙ (к Федору). Вы знаете Модеста Занда?
ФЕДОР. Да.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Вам известно, как он относится ко мне?
ФЕДОР. Нет.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Он меня любит, как родного отца. А, между тем, я не связан с ним кровью. Он чужой сын. Вы собственный сын своего отца?
ФЕДОР. Да.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Так в чем же дело? Все объективные причины сошлись благополучно. Почему же вы не любите вашего отца? Или вы думаете, что революция освободила вас от сыновних обязанностей?
ФЕДОР. Я ничего не думаю.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Он ничего не думает, Виктория.
ВИКТОРИЯ. Почему у него такой вид?
ОТЕЦ. У тебя, действительно, сегодня вид странный.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Не правда ли, Виктория? В наше время молодые люди такого вида оказывались сотрудниками охранного отделения.
ОТЕЦ. Что ты говоришь, Миша?!
БОЛЕСЛАВСКИЙ (отстраняя старика ладонью). Подожди. Такой же запах, правда? Вот втяните воздух. Пахнет грязными лиловыми обоями. Это запах одинокой судьбы, где ранее самомнение, столкнувшись с последующей неудачливостью, иногда половой – создает характер замкнутый и… ну да… это своеобразная замкнутость челюстей, готовых разжаться каждую минуту. Кончается эта судьба номером гостиницы, свечой, покаянным письмом и выстрелом в лоб. Я прав, Виктория? Хотя вам трудно судить об этом. В наше время вас еще не было и на свете.
ОТЕЦ. То, что ты говоришь, Михаил, - ужасно… Ты не прав. Я знаю, ты не любишь Федю… Но если б ты знал… С Федей произошло большое несчастье.
ФЕДОР. Я очень прошу тебя, папа, никого не вмешивать в мои дела.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А что случилось? Подожди. Пусть он сам расскажет. Итак, мы слушаем вас.
ФЕДОР. Меня вычистили.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А… (Пауза.) За что?
ФЕДОР. За антиобщественность.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. За гениальность.
ФЕДОР. Да.
ОТЕЦ. Он должен подать заявление. Правда, Михаил?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Подожди. Значит, вы сейчас не на службе?
ФЕДОР. Нет. И никогда больше не буду служить.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Почему? Вас вычистили без права поступления?
ФЕДОР. Я сам не хочу служить.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Не хотите?
ОТЕЦ. Очень типично: человек обозлен…
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Подожди. Не хотите служить?
ФЕДОР. Нет.
БОЛЕСЛАВСКИЙ (к остальным, тоном открытия). Ну и пусть он не служит, а? Костя, пусть он не служит, если не хочет. Пусть станет нищим. Ты слышал, Костя, рассказ о нищем? В одной аптеке стоит интеллигентный нищий… Я что-то путаю.
ВИКТОРИЯ. Какой нищий?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я не помню. Какой-то нищий. (К Виктории.) Это ж вы мне рассказывали?
ВИКТОРИЯ. Когда я вам рассказывала?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А кто ж мне рассказывал?
ОТЕЦ. Ты знаешь, кто был председателем комиссии по чистке?
ФЕДОР. Папа, это тебя не касается. У товарища Болеславского может сложиться впечатление, что я прошу у него какой-то помощи. Товарищ Болеславский, я лично ни о чем не собираюсь просить вас. Я рад, что меня выгнали.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Глупый человек.
ФЕДОР. Быть умным значит искать истину.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Что искать?
ФЕДОР. Истину. В наше время поиски истины бесполезны.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Почему?
ФЕДОР. Потому что найдена окончательная истина.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Какая?
ФЕДОР. Диктатура пролетариата.
ОТЕЦ. Чудак.
ФЕДОР. С тех пор, как эта идея признана единственно мудрой, люди перестали делиться на умных и глупых. Мыслить запрещено.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Кому?
ФЕДОР. Мне. Ему. (Кивает на отца.) Всем. Нас наказывают за производство мыслей.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Каких?
ФЕДОР. Собственных.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Кто вас наказывает?
ФЕДОР. Вы. Ваш воображаемый сын Модест Занд. Коммунистическая партия.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Значит, с некоторых пор вы перестали мыслить?
ФЕДОР. Да. Во всяком случае, вслух. Собственная мысль стала преступлением.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Например, мысль о превращении России аграрной в Россию промышленную.
ФЕДОР. То есть мысль о переустройстве человека путем техники?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Допустим.
ФЕДОР. Эта мысль высказана партией.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да. Допустим.
ФЕДОР. А я хочу высказать мысль противоположную той, которую высказала партия.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Интересно.
ФЕДОР. Я считаю, что несмотря ни на какое развитие техники, человеческая сущность никогда переустроена не будет. Человеческую физиономию переустроить нельзя.
ОТЕЦ. Глупости говоришь, Федя.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Виктория, вы спите?
ВИКТОРИЯ. Нет.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Давайте слушать, Виктория, реферат этого гения. Публика с мест: «Просим, просим!»
Федор подходит к лампе, тушит ее.
ВИКТОРИЯ. Почему он тушит свет?
Федор зажигает лампу.
ОТЕЦ. Что с тобой?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Не волнуйтесь, почтеннейшая публика. Это докладчик сопровождает свой тусклый реферат световыми эффектами.
ФЕДОР. Сколько лет тому назад изобретена электрическая лампочка.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Публика с мест: «Не знаем! Не знаем!»
ФЕДОР. 80 лет живет Эдисон гений технического прогресса. 80 лет. Это век! Отрезок времени от крепостничества до комсомола. А станете ли вы утверждать, что комсомолка не может повеситься от любви так же, как вешалась от любви крепостная девка, несмотря на то, что над первой горела лучина, а над второй горит электричество?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Публика с мест: «Не знаем, не знаем!»
ФЕДОР. Я предлагаю вам пари…
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Какое?
ФЕДОР. Я берусь доказать безнадежность ваших попыток.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Каких попыток?
ФЕДОР. Переустройства человека. Я докажу вам, что там, где дело касается смерти, пола, жажды женщины, там нет никакой разницы между коммунистами будущего и последним подонком.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Если вы мне докажете это, я умру в ту же минуту. А так как я хочу жить, то, следовательно, вы мне доказать этого не можете. Значит, пари состояться не может, так как одна из сторон, в данном случае, я, находится в явно выигрышном положении. Идемте, Виктория.
ОТЕЦ. Ты должен простить Федю.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Хлопотать за него?
ФЕДОР. Никто вас не просит.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Подождите. Ты хочешь, чтобы я хлопотал за него?
ОТЕЦ. Ну, конечно… ведь это ж недоразумение, которое…
ФЕДОР. Прекрати, папа!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Подождите. Ты хочешь, чтобы я помог твоему сыну восстановиться на службе?
ОТЕЦ. Одного твоего слова достаточно…
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Хорошо. Я это сделаю. Если он выиграет пари.
ФЕДОР. Вы сами сказали, что это будет равносильно вашей смерти.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да. Вот после моей смерти я и стану хлопотать за вас. А пока живу – ни за что. Идемте, Виктория. Я должен посетить Модеста Занда. Возьмите меня под руку, Виктория, что означает – победа.
Уходят.
ОТЕЦ. Миша, ты просто мерзавец.
Виктория и Болеславский уходят из-под рук
растерявшегося старика. Отец садится к столу, ершит
виски. Вскакивает, бежит вдогонку. Федор один.
Заглядывает сосед.
СОСЕД. Вы что здесь делаете?
ФЕДОР. Я вас не знаю.
СОСЕД. Вы как сюда вошли? Я здесь живу рядом…
ФЕДОР. Не понимаю.
СОСЕД. Вы нищий.
Пауза.
Сегодня в аптеке я вам подал двугривенный? Вам я подал?
ФЕДОР. Мне.
СОСЕД. Почему ж вы здесь, когда в комнате никого нет?
Федор идет к выходу.
Позвольте… вы куда?
ФЕДОР. Убирайтесь вон! (Отталкивает его.)
СОСЕД. Стой!
Федор уходит. Возвращается в комнату.
(Кричит в коридор.) Почему дверей не закрывают? Посторонние люди входят в дом! Никого нет! Хозяин!
Возвращается ОТЕЦ.
ОТЕЦ. Ну, слава богу, он не сердится. Федя? Ты где, Федя? (Увидел соседа.) А! Сосед!
СОСЕД. Вы встретили его?
ОТЕЦ. Догнал. Мы помирились.
СОСЕД. С кем? С нищим?
ОТЕЦ. Что?
СОСЕД. Здесь нищий только что стоял.
ОТЕЦ. Не понимаю.
Входит Федор.
СОСЕД. Из аптеки нищий. С Тверской.
ОТЕЦ. Здесь был?
СОСЕД. Вот он!
Молчание.
ЫЕДОР. Позволь мне переночевать у тебя, папа. Я боюсь. Сегодня будет облава.
КОМНАТА ШЛИППЕНБАХОВ
Комната, где живут Шлиппенбахи, мать, сын. Кое-что из
роскоши. Скажем, атласный розовый пуф или бронзовые
часы со скульптурой под стеклом. Мать живет за ширмой.
В комнате полумрак. За ширмой горит лампа. Ширма
просвечивает. Видны очертания кровати.
Тишина. Стук в дверь. Видно, что лежавший в постели
сел, прислушивается. Стук повторяется.
МАТЬ (за ширмой – голосом, полным тревоги, почти ужаса). Кто?1
Из-за двери раздраженный мужской голос.
ШЛИППЕНБАХ. Ну, я, я!!!
МАТЬ (за ширмой). Боря… Сейчас, Боренька…
Видно – надевает торопливо капот. Выходит из-за ширмы.
Спешит к выключателю, зажигает свет. Она пожилая –
лет 57.
МАТЬ. Сейчас, сейчас, сейчас.
Открывается дверь. Входит сын. Борис ШЛИППЕНБАХ.
ШЛИППЕНБАХ. Паника, всегда паника… (Передразнивает ее.) «Кто? Кто?» Ну, никто! Сын! (Пауза.) Сто раз тебе, сто раз говорил: меня бесит, когда тревожатся из-за меня. (Пауза.) Бледная, всклокоченная. Смотри, тебе сто лет можно дать.
МАТЬ. Нервы расходились.
ШЛИППЕНБАХ. Выдумала моду: ждать меня. Почему, я не понимаю. Это страшно меня связывает. Я категорически прошу тебя жить нормально.
МАТЬ. Хорошо, Боренька. Я знаю, что это глупо. Это пройдет. Я больна.
ШЛИППЕНБАХ. Все так естественно и просто. Я был в театре. Потом провожал даму. Погода хорошая, я решил пройтись пешком. Вот и все. А тебе рисуются ужасы. Это какой-то возврат в прошлое. Как в детстве было. Вечные страхи. Ты меня в башлыки кутала…
МАТЬ. Безумная мать…
ШЛИППЕНБАХ. Конечно, безумная… А разве нет?
МАТЬ. Тебя и в детстве это злило.
ШЛИППЕНБАХ. Уверяю тебя, что это противно.
МАТЬ. Чем же я виновата, Боренька? Разве нельзя простить? Я помню, папа смеялся. Он говорил: «Когда Боря кашляет в другой комнате, у тебя уши вздрагивают, как у волчицы…
ШЛИППЕНБАХ. Ты подозреваешь меня в чем-то? У тебя мания.
МАТЬ. Не знаю, Боренька, не знаю, о чем ты говоришь…
ШЛИППЕНБАХ. Ну вот… А я знаю… Я об этом много думал. И решил принять меры.
МАТЬ. Какие меры?
ШЛИППЕНБАХ. Пригласить психиатра.
МАТЬ. Боренька… что ты выдумываешь, Боря… Зачем? Мне психиатр… Я совершенно здорова… Ты уж лучше отправь меня
ШЛИППЕНБАХ. Я требую, чтобы ты немедленно ответила мне: что ты вбила себе в голову?
МАТЬ. Ничего.
ШЛИППЕНБАХ. Врешь.
МАТЬ. Честное слово.
ШЛИППЕНБАХ. Ладно. Не хочешь мне сказать, скажешь психиатру.
МАТЬ. Боря, Боря, что с тобой… как ты злобно говоришь, Боря…
ШЛИППЕНБАХ. Ты смотрела на меня спящего? Это было?
МАТЬ. Мать смотрит на спящего сына… Боря… Ну, так что…
ШЛИППЕНБАХ. И потом уходит рыдать в подушку. Я слышал. Ты вообразила, что мне грозит несчастье. Правда? Ответь.
МАТЬ. Правда.
ШЛИППЕНБАХ. Какое?
МАТЬ. Не знаю.
ШЛИППЕНБАХ. Психиатр узнает.
МАТЬ. Я его выгоню!
ШЛИППЕНБАХ. Боязнь врача – первый признак заболевания.
МАТЬ. Выгоню, выгоню… Он меня свяжет? Да, Боря?
ШЛИППЕНБАХ (обнимает плачущую мать). Мамочка… Ну ладно… Никакого врача я не звал… Это я нарочно сказал, чтобы ты взяла себя в руки… Бледная, всклокоченная… Смотри: тебе 100 лет можно дать…
МАТЬ. Сказать тебе правду? Сказать?
ШЛИППЕНБАХ. Ну…
МАТЬ. Я боюсь дверей.
ШЛИППЕНБАХ. Чего боишься?
МАТЬ Дверей. У меня страх дверей.
ШЛИППЕНБАХ. Не понимаю.
МАТЬ. Это очень страшно, Боренька… Особенно, когда одна остаешься… Ночью, ночью – особенно ночью… Вот сегодня… легла, лежу… забылась…
ШЛИППЕНБАХ. Какая ерунда. Но ты понимаешь, что это ерунда? Это ужасно. Мамочка. Это ужасно…
МАТЬ. Что ты так на меня смотришь?
ШЛИППЕНБАХ. Как?
МАТЬ. Боря!!!
ШЛИППЕНБАХ. Что ты орешь?
МАТЬ. Не делай меня сумасшедшей! (Стук в дверь.) А!!! (Теряет сознание, падает на руки к сыну. Тишина. Стук повторяется. На пороге стоит ГУРФИНКЕЛЬ. У него в руке роза.)
ГУРФИНКЕЛЬ. Мы с вами знакомы. Немного. Гурфинкель. Я пришел поздно. Извините. Но я услышал голоса, бодрствование. И потом… Я исполняю поручение. Мария Михайловна Занд просила вернуть вам розу, которую вы сегодня поднесли ей. Пожалуйста. И в дальнейшем… Почему эта женщина спит в такой позе?
ШЛИППЕНБАХ. Убирайтесь вон!
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать. Может быть, вы убийца женщин? Прощайте.
Роза на столе. Молчание.
ШЛИППЕНБАХ. Мама, мама…
Мать приходит в себя.
МАТЬ. Не сердись на меня… не сердись, Боренька… Вот… Вот видишь, вот видишь, что сделалось…обмороки… Ничего – может быть, ничего…
ШЛИППЕНБАХ. Мамочка, мамочка, успокойся…
МАТЬ. Да, да, я больна… Но это лучше… Я согласна высохнуть, быть безумной… Мне недолго жить… лишь бы это было неправдой… Ты знаешь, Боря, я вообразила, что ты запутан… Что есть какой-то зговор… И ты, Боренька… Как хорошо, что это неправда… И вот… Ответь мне… Это неправда… Нет? Значит, я безумная?
ШЛИППЕНБАХ. Да!
МАТЬ. Конечно… Ах! Ну вот, Боря, ну вот… Подожди… Как странно, как чудно… Так это и есть сумасшествие, Боря. Смотри, смотри сюда… Здесь стоит роза?
ШЛИППЕНБАХ. Нет.
Занавес закрывается. Занавес закрывается.
Быстрая перестановка.
Иду через шкаф на сцену. Кладу белое платье на стол.
Складываю плед на диване, поправляю подушки.
Когда занавес плотно закрыт – иду открывать пианино.
Бегу назад в дверь шкафа, закрывая за собой заглушку.
Вешаю кофту в шкаф.
МОНОЛОГ О ЗАМЫСЛЕ
ЗАНД (о Гурфинкеле). Старик. Горящие глаза. Он врач. Горящие глаза. Запрокидывает голову. Однажды сказал: Начинается весна. Все засмеялись. «Хорошая весна, - сказал один, - нечего сказать. Где вы весну видели?» Он сказал: «О том, что наступает весна, первыми узнают старики и птицы».
Уходит в дверь. На авансцене молодая женщина.
Маша. Ей 23 года. Маша гладит платье. Завтра выходной день. Утюг. Платье белое. С решеточкой грубых кружев. Доктор, входя, говорит: «У меня к вам классическая просьба: спичек нет ли у вас?»
Маша дает спички, потарахтев коробком, он закуривает.
Не уходит, потому что тайно влюблен в Машу. Он говорит,
что ничего не может быть лучше белого, только что
выглаженного платья. Когда ей было 13 лет, у нее была
скарлатина. Он ее лечил.
ГУРФИНКЕЛЬ. Помнишь, у тебя была скарлатина.
Следовательно, есть разговор о наступлении весны и сцена
с белым платьем. Когда же происходит действие? Поскольку заявление доктора о том, что начинается весна, вызывает возмущение, значит, еще снег лежит, еще сугробы, холод, ходят в теплом. Как же может появиться белое платье? Если в первом действии говорят о наступлении весны, то белое платье может появиться во втором только в том случае, если в антракте прошло месяца два. Это отвратительно. Нет хуже манеры, чем та, когда драматург пишет: между первым и вторым действиями проходят годы. Это так же неинтересно, как и второй случай, когда стоит ремарка: сцена некоторое время пуста. Это случается только тогда, когда автор не справился с выходами и входами. Надо выбрать, следовательно: либо разговор о наступлении весны, либо сцена с белым платьем. Лучше отказаться от белого платья. Сцена с девушкой, которая гладит платье где-то уже была. Это слишком свежо. Разговор о предсказании погоды свежее. У Маши отец. В портфеле принес бутылку водки. Удивляется: - Как это в трамвае не раздавили? Счетный работник. Очень много говорит о трамвае. Такую-то остановку перенесли. Ему, например, кажется, что слишком многие граждане имеют право входить с передней площадки. Подсчитывает: «Женщины с детьми, так? Считайте, считайте… Члены Моссовета… Стало быть женщины с детьми, члены Моссовета, так? Считайте… Затем, инвалиды, слепые…
ОТЕЦ. И партизаны?!
ЗАНД. Вот вам! Позвольте… а милиция? А трамвайные служащие?
Разговор вертится возле трамвая. Это он зажигает эту тему. Маша говорит, что это она приносит с собой путаницу на трамвайную остановку.
МАША. Я часами жду трамвая. У меня какое-то особенное невезение в этом смысле. Стоит мне начать ждать какого-нибудь номера, как он сразу перестает ходить. Жду, жду, которые не нужны, те идут. Часто идут, пустые, тройные… А тот, который нужен мне, тот не идет. И, главное, всегда оказывается, что и вся остальная толпа ждет как раз того номера, который жду я… А если бы я решила ждать какого-нибудь другого номера, то и все сразу стали бы ждать того, которого ждала бы я. Но он не шел, а пошел бы как раз тот, которого я перестала бы ждать. Вот на днях ждала шестого. Знаете, что было? Шестого не было минут 40 по крайней мере. 36 шли, 25… в разных комбинациях. И, конечно, я вижу, вся толпа ждет тоже шестого… тогда я перешла через площадь, думаю, на автобусе поеду. Не успела перейти, вижу там уже шестой подошел, а автобусов нет. Ни одного. Чистая даль. Тогда я обратно, по теория вероятности, думаю, раз столько времени не шел шестой, теперь он просто посыплется… показывается трамвай 36-ой. За ним другой вплотную тоже 36-ой. Автобус, конечно, подошел. Почти пустой. Ну, наконец, вижу – шестой приближается. И вдруг пошел обратно. То-то случилось… Понимаете, только потому, что я его ждала, он пошел обратно по той же колее. Задом пошел.
В КОМНАТЕ ЗАНДОВ. МАША И ШЛИППЕНБАХ.
ШЛИППЕНБАХ. Значит, это твой дом?
МАША. Да, это мой дом.
ШЛИППЕНБАХ. Обстановочка, которая тебя окружает?
МАША. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Вот этот умывальник тебя окружает?
МАША. Да. Этот умывальник. Эта кровать меня окружает, это зеркало, эта дверь, этот шкаф, этот сундук.
ШЛИППЕНБАХ. Так. Пойдем к умывальнику.
МАША. Подошли к умывальнику.
ШЛИППЕНБАХ. Кран. Для чего существует забавная вещица, именуемая краном?
МАША. Для того, чтобы извергать воду.
ШЛИППЕНБАХ. Поворачиваем. (Из крана льется вялая струя.) Где же вода, Маша?
МАША. А это что, по-твоему?
ШЛИППЕНБАХ (подставляя палец). Это? Вот это вода?
МАША. По-моему, вода.
ШЛИППЕНБАХ. Вот этот виляющий хвостик ты называешь благородным именем феномена, образующегося от соединения двух газов? Нет, это не вода. Это жидкость. Так вода не льется. Вода льется круглой прямой струей. Понимаешь? Струя эта стоит, как столб. Тогда это называется – вода. А эта иксообразная вытекающая жидкость напоминает мне больше о
писсуаре, нежели об умывальнике. И ты умываешься под этим краном?
МАША. Да!
ШЛИППЕНБАХ. Ужасно! Горстью набираешь воду?
МАША (показывает). Вот так.
ШЛИППЕНБАХ. И ты успеваешь донести эту горсть до подмышек?
МАША. Убирайся вон.
ШЛИППЕНБАХ. Все несчастье в том, что в эпоху твоей молодости воздвигаются электростанции. Это в их распоряжение поступает вода. Я выражаюсь фигурально. Воду хватают большими машинами. А в твои ручки ничего не попадает. Вот ты и выпрашиваешь струйку водички у крана, которому место в мусорной яме. Вот ты ловишь последние уцелевшие капельки своей горстью, маленькой черпалочкой. А как же смотрит на это твой муж, Модест Занд?
МАША. Он говорит, главным образом, о будущем.
ШЛИППЕНБАХ. За эпохой гигантов, следовательно, начнется эпоха умывальников. Сперва краны подъемные, а потом маленькие краны коммунальных домов. Так говорит твой муж?
МАША. Менее фигурально.
ШЛИППЕНБАХ. И я буду говорить более конкретно: прежде чем наступит эпоха умывальников, ты вступишь в жировой период. Вот сюда наползет жировой холм. (Прикасается к ее загривку.) Или, наоборот, груди сделаются плоскими, как туфли.
МАША. Этого никогда не будет.
ШЛИППЕНБАХ. Я предлагаю тебе немедленно уходить.
МАША. Куда?
ШЛИППЕНБАХ. Ко мне. Навсегда.
МАША. Нет.
ШЛИППЕНБАХ. Почему?
МАША. Потому, что я люблю Досю.
ШЛИППЕНБАХ. Кого?
МАША. Досю. Моего мужа.
ШЛИППЕНБАХ. Как ты его называешь?
МАША. Дося.
ШЛИППЕНБАХ. Тося?
МАША. Дося. Д.
ШЛИППЕНБАХ. Почему Дося?
МАША. Потому что его зовут Модест.
ШЛИППЕНБАХ. Ну так что?
МАША. А уменьшительное – Дося.
ШЛИППЕНБАХ. Ужасно, как уменьшительно. Даже на подушечку похоже. По-моему, имя не слишком подходящее фанатику. Разве может быть фанатик – Дося? Фанатик – это Марат, Робеспьер, Луначарский… Вот какие звуки! А Дося – это подушечка.
МАША. По-моему, подходит. Круглая голова.
ШЛИППЕНБАХ. Ты с такой нежностью говоришь о нем, что мне даже хочется уйти отсюда немедленно.
МАША. Тебе хочется, чтобы я его презирала.
ШЛИППЕНБАХ. Нет. Просто обидно. Подушечка! Эта подушечка думает, что она пришла в мир, чтобы его перестроить. А на самом деле пришел твой Дося, Д! В мир, чтобы найти вот эту дорожку от двери сюда – цоп, цоп, цоп – к постели, на которой лежит девушка, легкая и складная, как лодка.
МАША. Это я.
ШЛИППЕНБАХ. Уйдем, Машенька! Слышишь? Я тебя очень прошу.
МАША. Нет.
ШЛИППЕНБАХ. А что же дальше будет?
МАША. Так все и будет.
ШЛИППЕНБАХ. Уйдем. Ну, поверь мне, что в этом спасение твое, твоей молодости! Вот он сегодня вернется. Маша! Где ты? Я хочу тебя! Хлоп! – где Маша? Нет Маши . Обидно, понимаешь? Обидно до слез, что такая женщина, как ты, находится в его руках! Если мир перестраивается, если Запад – Гниль, так какого ж ты черта лезешь к нашим девушкам! Старый мир перестраиваешь, социальное ставишь во главу, а сам хочешь ублаготворить все-таки свою половую сферу… Машенька тебя удовлетворяет? С Машенькой фанатику было хорошо? С тобой, да? Еще бы. Губа не дура у энтузиаста. А ты специфически красива! Для тебя существует западная столица. Любая: Париж, Берлин, Будапешт! Знает ли твой Дося, что слабея в твоих объятиях, он сдает свое мужество коммуниста капиталистическому городу. Потому что ты этот город. Этому городу показала бы свою грудь, позвоночник, похожий на удочку… понимаешь? И о тебе стали бы распевать песенки! Как же мог Модест Занд жить с тобой и одновременно разрушать систему, которая вертится вокруг тебя?
МАША. Я не могу с тобой спорить, потому что я тебя люблю, а вот поспорь с Досей…
ШЛИППЕНБАХ. Этот ваш брак – сплошное недоразумение. Ни ты ему не нужна, ни он тебе не нужен.
МАША. А Болеславский, представь себе, чрезвычайно доволен нашим браком. Он очень меня любит.
ШЛИППЕНБАХ. Кто? Эта икона? Духовный отец твоего мужа? Вот этот? (Подходит к портрету и переворачивает его.)
МАША. Хулиганство, Борис Михайлович.
ШЛИППЕНБАХ. Любит? Может быть даже более, чем следует.
МАША. Ему 72 года, Боря.
ШЛИППЕНБАХ. Ну, так что?! Эти Тургеневские господа в серых панталонах, с брелоками… Тот же Тургенев, Герцен, Бальзак. Хотя Бальзак – это раньше… Пардон. Ну, зато Тютчев. Старику уже надоело перестраивать мир.
МАША. Иди сюда.
ШЛИППЕНБАХ. Не делай из меня водевильного любовника.
МАША. Не бойся. Дося раньше девяти не вернется.
ШЛИППЕНБАХ. А если вернется?
МАША. Тогда в шкаф.
ШЛИППЕНБАХ. Как называется шкаф? Славянский? Почему Славянский? Пудра на стекле… Ты пудрилась?
МАША. Где? (Подходит к шкафу.)
ШЛИППЕНБАХ. Сдувала с пушка. Видишь: уровень твоего носа. (Внезапно.) Иди ко мне! (Хватает ее.)
МАША. А вдруг Дося вернется?
ШЛИППЕНБАХ. Тогда в шкаф.
МАША. Не люблю шкафов.
ШЛИППЕНБАХ. Почему?
МАША. У меня почему-то связано. Шкаф – дневник происшествий. Труп вынимают из шкафа.
ШЛИППЕНБАХ. Брось. Чудесный шкаф. (Открывает шкаф.) Пусто, как в зале. Влезу в шкаф. Придет Дося, и я буду слушать в шкафу, как ты ложишься с ним спать.
МАША. Пожалуйста, лезь.
ШЛИППЕНБАХ. Отлично можно поместиться.
Влез, стоит лицом к комнате, один зад в шкафу.
МАША. Только не оборви: там платье висит… единственное.
ШЛИППЕНБАХ. Придет Дося, а я из шкафа полезу.
МАША. А теперь я тебя закрою. (Захлопывает дверцу.) Ага… Что? Поймался?.. Сиди, сиди… Трус, обрадовался!!! Ты думаешь, легко любит чужих жен?
ШЛИППЕНБАХ (из шкафа). Маша, не глупи.
МАША (мягко). Сиди, сиди, негодяй. Вот сейчас придет Дося и набьет тебе морду.
ШЛИППЕНБАХ (кричит). Открой немедленно. (Колотит изнутри.) Маша!!!
Стук в дверь. Паническая тишина.
МАША. Сейчас я открою. Боря… Что делать? (Наваливается на ключ.) Я не могу открыть. Подожди… Боже мой. (Мечется.) Сейчас я открою… (Мучается над замком.) Он трудно открывается.
ШЛИППЕНБАХ (из шкафа). Не надо открывать.
МАША. Чего? Дверей или шкафа… Боря!
ШЛИППЕНБАХ (грубым шепотом). Шляпу спрячь, дура.
МАША. Да, да… сейчас… (Стук повторяется. Кричит.) Сейчас! Сейчас! (Хватает шляпу. Закапывает под подушку. Бросается к дверям, открывает. Входят БОЛЕСЛАВСКИЙ и ВИКТОРИЯ. Отпрянула.) А… Михаил Владимирович!.. (Отчаянно радушный крик повисает в воздухе.)
БОЛЕСЛАВСКИЙ (говорит медленно, с остановками, слушая бой сердца, который подступил к горлу). Виктория… Виктория… Надо сделать так. Вы можете сейчас уйти. Вот. (Пауза.) Смотрите, как хороша Машенька. Ну, уходите, Виктория. Да! Я вернусь домой без вашей помощи. Слышите? Не торчите передо мной, как клумба.
Виктория смывается.
МАША. А Доси нет!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Маша, ваши ушки, наверное, слышали о том, что жила когда-то на земле особа, носившая черное платье, которое блестело, как карета, и белую мантилью из кружев, придававшую этой даме сходство с яблоней.
МАША. Я знаю. Досина мама.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Вот. Все это сказка, облако, которое давно растаяло. Досина мама умерла во Франкфурте-на-Майне в 1899 году, когда Дося не достиг еще двухлетнего возраста. Вы так же знаете, Машенька, что дама на заре своей молодости была моей женой. Один только месяц. Апрель. Тот самый месяц, когда снег превращается в воду, и вода стоит на всей земле; как на рисовом поле – японский месяц – Апрель… Жизнь прошла, Машенька, впереди прекрасные годы света, равенства… Меня уже не будет на земле… Мне кажется, что социализм нужно строить парами. Очень счастлив должен быть в семейной жизни новый человек, а иначе он станет растрачивать душевные силы на дрязги. Счастливым быть очень трудно, Машенька. Так же трудно, как раскусить персиковую косточку. Только один месяц Апрель я был счастлив. Досина мама ушла от меня, полюбив Павла Занда, которому и родила Досю. Но она не обманывала меня. Она ушла в тот же вечер. Я хочу, чтобы вы были честной, Машенька, такой, какой была мать вашего мужа Екатерина Занд. Она подарила мне на прощание свою миниатюру, оправленную в медальон. Я потерял его на каторге, Маша, в снегу, когда хотел бежать. Мы – наследники индивидуализма и романтики. Если память моя – яблоня, то вы, Машенька, тот медальон, который я потерял уже теперь, в дни революции, когда растаял снег каторги. Я хочу, чтобы вы не обманывали Досю, человека, рожденного Екатериной Занд.
МАША. Я люблю Досю.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Если вы любите другого, скажите об этом Досе.
МАША. Я люблю Досю.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Так. Тогда я прочту то, что я написал. (Читает.) «Милый Дося, я могу умереть через минуту. Твоя жена тебя обманывает. Забудь ее. Живи один.» (Подходит к шкафу, бьет набалдашником о стену.) Эй, вы, сидящий в шкафу! Выходите!
МАША. Там никого нет.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я слышал, стоя у двери, все! Чего же вы испугались? Страшного ничего нет. Только весь этот эпизод вульгарен: любовник, спрятанный в шкаф.
МАША. Вам показалось.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Значит там пусто?
МАША. Да!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Это правда, Машенька?
МАША. Да!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Тогда страшно. Доктор Гурфинкель сказал мне, что слуховые галлюцинации – это дурной знак. Значит я умру скоро, Машенька? Я открою, чтобы успокоиться.
МАША. Он трудно открывается.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Как?
МАША. Он трудно открывается.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Ну вот. Значит, я не умру сегодня. Ведь эту фразу вы уже сказали пять минут назад. Я могу галлюцинировать, но шкаф галлюцинировать не может. Открывайте!
Дверь с треском открывается. Выходит Шлиппенбах с повисшим на нем платьем. Болеславский отходит в сторону и, поворачиваясь, видит свой портрет, обращенный головой вниз. Болеславский отступает, пошатнувшись и схватившись за лоб. В ту же минуту входит ЗАНД.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Дося… Дося… Мне плохо… Дося… Мозг… Мозг. Опрокидывается комната… (Шатается, ища рукой опоры.)
ЗАНД (бросается, подхватывает его). Кресло! Кресло! Пододвинь кресло! (Влачит Болеславского к креслу, усаживает.) Воды, воды!!! Воды!!!
Маша к умывальнику, из крана идет вялая струя.
МАША. Это не вода.
ЗАНД. Что за кран, черт!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Лучше стало… Дося. Где ты? Дося. Лучше стало… Дося…
ЗАНД. Я позову доктора.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Нет, нет. Дося, нет. Это не смерть.
ЗАНД (увидел только теперь Шлиппенбаха). Вам что, товарищ? (К Маше.) Кто это?
МАША. Это. Портной.
ЗАНД (сообразил, что видит платье). А… Тогда я попрошу вас… Будьте любезны… У нас телефона нет… На Мясницкой, рядом, живет – дом номер 16, - доктор Гурфинкель. Там знают, во дворе… Будьте любезны, если вам не трудно… я не могу его оставить… Скажите доктору Гурфинкелю, что Михаилу Владимировичу стало плохо.
Шлиппенбах идет к дверям. Платье уносит с собой. По дороге вспомнил о шляпе. Дернулся в пространство как бы за шляпой. Ушел.
ЗАНД (над Болеславским). Вот штука, вот штука, вот штука. (Пауза.) По-моему, он спит. (Пауза.) Тише. (Пауза.) Папа… (Пауза.) Спит. (Пауза.) А ну посмотри: у него вид не страшный? (Пауза.) А портняжка твой справится?.. (Пауза.) Что это за бумажка? (Увидел записку на столе.)
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Жарко. Воздуху.
ЗАНД. Сейчас, сейчас. Надо его обдуть. Веер… Где Виктория? Она всегда веер в портфеле носит…
МАША. Портрет! (Срывает со стены портрет.)
ЗАНД. Давай! (Начинает обдувать спящего.) Так, так, так… Лучше?
ДОЛЕСЛАВСКИЙ. Облако растаяло. (Он приходит в себя, озирается.) И Машенька тут. Люби Досю, Машенька. Назови, Дося, хулиганом каждого, кто скажет, что в сердце, где любовь к угнетенным, не может найтись местечка для любви к женщине. (Маша вешает портрет на место.) Да! Да! Вот, Дося, какой страшный бред… да! Если бы здесь был Мирон Абрамович Гурфинкель, философ и врач…
ЗАНД. Сейчас придет Гурфинкель!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Ах, ты позвал его? Вот хорошо. Я расскажу ему об удивительных свойствах этого моего припадка. Началось все со слуховой галлюцинации… Окончилось зрительной… Я увидел портрет мой… я вдруг увидел лицо свое, обращенное вниз. И между двумя галлюцинациями чрезвычайно конкретно, унизительная ссора. Машенька, ангелок, мне почудилось, что я выгнал вас из этого дома. А? Дося? Я, старый деспот, выгнал из дома твою жену. Вон, кричал я козлиным голосом и потрясал набалдашником – вон! – и назвал вас страшным словом.
ЗАНД. Закрой шкаф, Маша… Эта дверца раздражает.
МАША. Он трудно закрывается.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Что?
МАША. Он трудно закрывается.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А… Вот… А записка моя где?
ЗАНД. Ты писал мне записку?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да.
ЗАНД. Да закрой же, Маша, я тебе говорю.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Ты очень груб с Машей, Дося. Ведь она твоя жена. Зачем же вы поженились?
ЗАНД. Потому что Маше нужно было выйти замуж. Женщина без профессии.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А тебе не жаль было бы потерять такое личико?
ЗАНД. Ты серьезно поешь этот романс или пародируешь?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Грубый человек.
ЗАНД. Ну, как тебе не стыдно? Личико, ангелок… Я уезжаю завтра. С ударниками на ликвидацию прорыва. У меня тонны ворочаются в мозгу. А ты распускаешь сладкие слюни.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да, конечно, ты прав. Значит, если Маша тебя любит…
ЗАНД. Любовь – это легкая промышленность, папа.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Дося, Дося. Я тут написал записку… Еще один вопрос, Дося: ответь, а если бы Маша ушла от тебя.
ЗАНД. Я сказал бы: не забудь зайти в домоуправление и сдать хлебную карточку.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Ты серьезно это говоришь или пародируешь?
МАША. Дося шутит.
Болеславский берет свою записку.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Вот видишь… Вот вам, Машенька, бумажка. Сложите ее поплотней, так, так, так (складывает) – до плотности конфеты, и вставьте между дверцей и косяком: тогда шкаф закроется. (Болеславский закрывает шкаф.)
Влетает доктор Гурфинкель с чемоданом.
ГУРФИНКЕЛЬ (кричит с порога). Что с тобой случилось, старикан?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. А!.. Еврей… Здравствуй. Я хотел умереть, но это трудно сделать без твоей помощи.
ГУРФИНКЕЛЬ. Ничего! Я уже издали поставил диагноз! Все спокойно. Это было так. Звонок. Тогда я открываю дверь. На пороге стоит человек, совершенно обалделый. Кто вы? – спрашиваю я. – Портной, - отвечает он. – Говорите громче, я плохо слышу. – Портной, - отвечает он. – Почему же вы без шляпы? (Маша вскрикивает.) Что, Маша? Говорите громче. Или это вы икаете? Чтобы говорить – так это тихо, чтобы икать – так это громко!
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Слушай, Мечников, умирая, записывал свои ощущения…
ГУРФИНКЕЛЬ. Молчи. Ты слишком много болтаешь.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я не боюсь смерти. Умереть – значит не быть. Разве страшно не быть? Ведь уже было время, когда меня не было?
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать? Тебе покой нужен. Ты – вождь, а суетишься, как полотер. Я хочу, чтобы ты жил. Люди скоро будут счастливыми. Я хочу тебе показать это. Я – идеалист и верю, что люди будут счастливыми. Ты коммунист, но ты тоже веришь, что люди будут счастливыми. Мне по дороге с коммунистами, потому что я идеалист.БОЛЕСЛАВСКИЙ. Ты знаешь, Маша хочет покинуть Занда.
ГУРФИНКЕЛЬ. Как? Почему?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Потому что Занд не заботится о ней, не ухаживает за нею.
ГУРФИНКЕЛЬ. Занд! Вы плохой коммунист! Теперь коммунистам предписывают даже за свиньями, а вы за женой ухаживать не хотите! Довольно!!! Старик опять бледнеет. (Сажает Болеславского на диван.) Замолкнем. Он должен спокойно просидеть два часа.
МАША. Может быть лечь?
ГУРФИНКЕЛЬ. Нет, пусть сидит. Надо обтыкать его подушками. (Идет к дивану, поднимает подушку, под подушкой шляпа.) О! Нашлась портняжкина шляпа!
ЗАНД. Чье это, Маша? Почему ты молчишь?
МАША. Я тебе изменила, Дося.
ЗАНД. У меня такое впечатление, папа.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Да.
ЗАНД. Почему же ты не сказал мне?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Потому что ты не любишь романсов, Дося.
Входит ВИКТОРИЯ. Сразу к креслу, где сидит Болеславский.
ВИКТОРИЯ. Что? Что? Что случилось? Почему вы так побледнели? Разве можно вас оставить! Разве можно вас оставить!
МАША. Я, Дося…
ВИКТОРИЯ (перебивает ее). Почему вы кричите?
МАША. Я, Дося, хочу сказать…
ВИКТОРИЯ. Что вы можете сказать? Разве можно кричать? Разве вы не видите, что Михаил Владимирович плохо себя чувствует?
ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС.
КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА.
ЗАНД И СОСЕДИ
(Перед занавесом)
ЗАНД. Хочется простой пьесы: теплой, ласковой. Такой, чтобы плакать. (Зовет.) Дарья Васильевна!
ДАРЬЯ (из коридора). Вы меня зовете?
ЗАНД. Вас, вас.
Входит ДАРЬЯ ВАСИЛЬЕВНА.
Не приходила Маша?
ДАРЬЯ. Мария Михайловна? Не приходила.
ЗАНД. Вы наверно знаете?
ДАРЬЯ. Если бы приходила, я шаги бы узнала. Она так ходила, как никто не ходит.
ЗАНД. Ноги особенные?
ДАРЬЯ. Легкие.
ЗАНД. Легкие у нее особенные?
ДАРЬЯ. Нет, ноги у нее легкие.
ЗАНД. Не приходила.
ДАРЬЯ. А должна прийти?
ЗАНД. Раз я спрашиваю, значит должна.
ДАРЬЯ. А то, может быть, приснилось?
ЗАНД. Я не понимаю вас, соседка!
ДАРЬЯ. Может быть, во сне обещала вам Мария Михайловна прийти?
ЗАНД. Я ей письмо послал.
ДАРЬЯ. Значит, не известно. Может быть и не придет.
ЗАНД. Наверно, придет.
ДАРЬЯ. А то вы вчера во сне кричали.
ЗАНД. Откуда вы знаете?
ДАРЬЯ. Через стенку слышала.
СТАРИЧОК. Я тоже слышал.
ДАРЬЯ. Вы не могли слышать. Вы с той стороны слышали.
СТАРИЧОК. А я с той стороны и слышал.
ДАРЬЯ. Что вы слышали?
СТАРИЧОК. Как товарищ Занд во сне кричал.
ДАРЬЯ. Что он кричал?
ЗАНД. Что я кричал?
СТАРИЧОК. А вы знаете, что он кричал?
ДАРЬЯ. Знаю. А вы знаете?
СТАРИЧОК. Товарищ Занд кричал: «Маша, вернись!»
ЗАНД. Этого не может быть.
ДАРЬЯ. Нет, кричал.
ЗАНД. Маша, вернись.
ДАРЬЯ. Маша, вернись. И плакали.
ЗАНД. И плакал.
СТАРИЧОК. Нет, не плакал.
ДАРЬЯ. А я слышала, как плакал.
СТАРИЧОК. А вот товарищ Занд говорит, что не плакал.
ЗАНД. Ну, ладно.
СТАРИЧОК. А Мария Михайловна не вернется?
ЗАНД. Это не ваше дело.
СТАРИЧОК. Это не мое дело. Тут вагоновожатый в нее влюблен, так он спрашивает.
ЗАНД. Уходите.
ДАРЬЯ. Вы уезжаете, Модест Павлович?
ЗАНД. Да, завтра.
ДАРЬЯ. Ну, мы пойдем.
ЗАНД. Идите.
СТАРИЧОК. Вы громко кричали. И вагоновожатый кричал.
ЗАНД. Что он кричал?
СТАРИЧОК. Чтобы вы не кричали.
ЗАНД. Ну, ладно.
Уходят. Занавес быстро открывается.
КАБИНЕТ ДОКТОРА ГУРФИНКЕЛЯ
Кабинет доктора Гурфинкеля. На стуле стоит Федор без пиджака. Его только что осматривал доктор Гурфинкель.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать? Изношенность организма. Перемените образ жизни.
ФЕДОР. Я переменил образ жизни.
ГУРФИНКЕЛЬ. Если вы прежде много сидели, теперь вы должны много стоять.
ФЕДОР. Теперь я много стою.
ГУРФИНКЕЛЬ. Отлично. Чем вы занимаетесь?
ФЕДОР. Я нищий.
ГУРФИНКЕЛЬ. Аллегория?
ФЕДОР. Нет.
ГУРФИНКЕЛЬ. Безработица?
ФЕДОР. Нет.
ГУРФИНКЕЛЬ. А что же?
ФЕДОР. Гордость. (Спрыгивает со стула.) В один прекрасный день у меня износились башмаки. Если человеку нужна обувь, и если к тому же он человек цивилизованный, то происходит так: человек идет в магазин и покупает себе пару башмаков. Это мировой исторический порядок. Но оказалось, вдруг, что для того, чтобы приобрести башмаки, необходимо сперва получить ордер по какой-то там заявке. Тогда я понял, что прежде чем я завладею этой волшебной вещью – парой башмаков, - мне придется преодолеть целую серию трудностей: ходить куда-то, просить кого-то, хитрить с кем-то, ловчиться. То есть тратить силы ума.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать? Такой грубый материализм мне не понятен. Ну, и что же? Приобрели вы все-таки башмаки?
ФЕДОР. Нет. (Пауза.) В солнечный день на асфальтовой площади я смотрел на свои ноги. Остановился. Смотрю: нищий. Ноги нищего! (Пауза.) В тот же день я взял в руки книгу. Кант. Я не читал Канта.
ГУРФИНКЕЛЬ. Стыдно!
ФЕДОР. Сперва я тоже подумал: стыдно. А потом сказал себе: Канта читать не надо. Кант устанавливал этику - нормы человеческих отношений. Какие теперь нормы? Все мировоззрение человека прошлого признано нищетой философии. Значит: башмаки мои – есть нищета. Философия моя – есть тоже нищета. Почему же мне не стать нищим на самом деле?
ГУРФИНКЕЛЬ. Ты писатель?
ФЕДОР. Нет.
ГУРФИНКЕЛЬ. Увлекательно излагаете мысли.
ФЕДОР. Затем в учреждении, где я служил, началась чистка. И меня вычистили. Я почувствовал легкость: как во сне. Сновиденческую легкость.
ГУРФИНКЕЛЬ. Говорите громче: я плохо слышу.
ФЕДОР. Знаете, бывают такие сны, когда видишь сон и знаешь, что это сон, и делаешь все, что угодно, не боясь наказания, потому что каждую секунду может последовать пробуждение. Я вернулся домой и продал имущество. Я вышел из дому и пришел в аптеку. Там я стал на ступеньках между двумя стеклянными дверьми.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать. Диагноз современный. Почему же в таком случае вы пошли в аптеку? Диоген сидел в бочке. Вам нужно было пойти в Нефтесиндикат и попросить бочку.
ФЕДОР. Диоген искал человека, а я ищу зверя.
ГУРФИНКЕЛЬ. Не потому! П потому, что добыча нефти есть промышленность тяжелая, а добыча философии есть промышленность легкая… И государство не может давать вам своей тары для эксперимента вашей глупости.
ФЕДОР. Я не обижаюсь на вас.
ГУРФИНКЕЛЬ. Продолжайте.
ФЕДОР. Я ищу зверя.
ГУРФИНКЕЛЬ. Аллегория?
ФЕДОР. Да. Опять возвращаюсь к башмакам. Левый башмак совершенно растрескался. Это случилось три дня тому назад. Потребовалась веревка. Просто связать подошву с верхом.
ГУРФИНКЕЛЬ. Где достали веревку?
ФЕДОР. Я понял, что для того, чтобы достать веревку, придется тратить силы ума: хитрить, убеждать, ловчиться.
ГУРФИНКЕЛЬ. Ну и достали?
ФЕДОР. Нет. Я попытался отнять веревку у старика, торговавшего на бульваре подсолнухами. Я выхватил веревку из рук и побежал. Старик стал плакать. Меня догнали. И подошел ко мне молодой военный с орденом Красного Знамени. И назвал меня подлецом.
ГУРФИНКЕЛЬ. Так ведь это и есть подлость!
ФЕДОР. Не знаю.
ГУРФИНКЕЛЬ. Обидеть старика!
ФЕДОР. Я обидел торговца.
ГУРФИНКЕЛЬ. Но он был старик.
ФЕДОР. Нет, он был торговец.
ГУРФИНКЕЛЬ. Старик, который плакал!
ФЕДОР. Старик, который занимался частной торговлей. Военный, и судя по ордену, герой революции, заступился за частного торговца только потому, что он был старик и плакал. Следовательно, проявил идеалистический инстинкт. Идеалист может быть революционером. Коммунизм есть максимальнейшая общечеловечность. Это именно то, что я хочу доказать. Следовательно, общечеловеческая философия прошлого не есть нищета?
ГУРФИНКЕЛЬ. Она есть богатство.
ФЕДОР. Ну, вот. Следовательно, нищим я стал по ошибке.
ГУРФИНКЕЛЬ. Кто же ошибся?
ФЕДОР. Те, кто меня вычистили. Человек, который признал меня ненужным для революции, есть такой же человек, как и я. Мы братья.
ГУРФИНКЕЛЬ. Каин и Авель.
ФЕДОР. То, что Каин совершил наяву, Авель мог бы совершить во сне. Я ищу Авеля, который видит сны.
ГУРФИНКЕЛЬ. Какие сны?
ФЕДОР. Революция признает только разум. Но есть тайны сознания. Опасные тайны. Пол.
ГУРФИНКЕЛЬ. Под-со-зна-тель-но-е!!!
ФЕДОР. Да. Сны. Я хочу найти коммуниста, которому снятся сны.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что может сниться коммунисту? Ему может сниться только перевыполнение ПРОМФИНПЛАНА.
ФЕДОР. А если ему снится, что он убивает из ревности того, к кому ушла его жена?
ГУРФИНКЕЛЬ. Тогда он – коммунист необыкновенный.
ФЕДОР. Но зато обыкновенный человек.
ГУРФИНКЕЛЬ. Ничего не могу сказать.
ФЕДОР. Я ищу в коммунисте человека.
ГУРФИНКЕЛЬ. Вы сказали, что ищите зверя.
ФЕДОР. Он боится в себе человека, как зверя. Подсознание он называет зоологией. Я утверждаю, что человек есть тоже глава зоологии. Я хочу это доказать. Я хочу доказать. Я хочу взять на себя подсознательное нового человека. Быть его сном и его зоологией.
ГУРФИНКЕЛЬ. Второе я?
ФЕДОР. Да. Я хочу быть его вторым я.
ГУРФИНКЕЛЬ. Аллегория?
ФЕДОР. Нет. Безработица.
ГУРФИНКЕЛЬ. Бесплатно?
ФЕДОР. Да. Чтобы отомстить.
ГУРФИНКЕЛЬ. Кому.
ФЕДОР. Председателю комиссии, которая меня вычистила. Коммунисту Модесту Занду.
ГУРФИНКЕЛЬ. Как?
ФЕДОР. Модест Занд.
ГУРФИНКЕЛЬ. Это мой знакомый.
Входит ЗАНД.
ФЕДОР. Ему изменила жена. Он ее выгнал. И она ушла к другому. Это было третьего дня.
ГУРФИНКЕЛЬ. Откуда вы знаете?
ФЕДОР. Такова профессия нищего. Нищий стоит в аптеке и слышит, что говорит посторонний в будке автомата. Нищий ночует в чужих парадных. А сегодня утром нищий пришел в дом Модеста Занда, и соседи сказали нищему, что Модест Занд плакал по ночам во сне и кричал.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что он кричал?
ФЕДОР. Маша, Маша! Вернись!
ГУРФИНКЕЛЬ. А самого Занда вы видели сегодня утром?
ФЕДОР. Нет. Он оставил ваш адрес.
ГУРФИНКЕЛЬ. И потому вы пришли сюда?
ФЕДОР. Да. Я ищу Занда.
ГУРФИНКЕЛЬ. Зачем?
ФЕДОР. Я хочу ему предложить сделку.
ГУРФИНКЕЛЬ. Какую сделку?
ФЕДОР. Вот эту. (Вынимает бумажку, читает.) «Я, Модест Занд, новый человек, коммунист, строитель будущего поражен ревностью. Я хочу убить того, кто отнял у меня жену. Я коммунист и совершать поступки зоологического свойства не имею права. Поэтому обращаюсь к помощи Федора Мицкевича, беспартийного, нищего, вычищенного мной из аппарата. Считаю с сегодняшнего дня Федора Мицкевича моим вторым я, двойником и братом и передаю ему право действовать за меня во всех тех случаях, где я, как коммунист обязан сдерживать себя силой разума. Грани считаю стертыми, имена становятся общими. Отныне Федору Мицкевичу разрешается именоваться Модестом Зандом, так же, как и мне предоставляется право носить имя Федора Мицкевича. Все. И здесь место для подписи. (Дает бумагу Гурфинкелю.)
ГУРФИНКЕЛЬ (читает). …Что я могу сказать? Одевайтесь. Что вы расселись, тут ширма! (Машет в сторону ширмы.)
Федор уходит за ширму, подбирая барахло.
А заступиться за старика – это тоже зоология.
ФЕДОР (из-за ширмы). Да. Есть звери великодушные – псы.
ГУРФИНКЕЛЬ. А желать миру всеобщего братства – есть тоже, по-вашему, зоология?
ФЕДОР. Да. Есть звери коллективистические – муравьи.
ГУРФИНКЕЛЬ. А вы какой зверь – змея?
ФЕДОР. Человек.
ГУРФИНКЕЛЬ. А я?
ФЕДОР. Попугай.
ГУРФИНКЕЛЬ. Говорите громче! Я плохо слышу!
Стук в дверь.
Кто там? Нельзя! У меня прием!
Голос ЗАНДА.
ЗАНД. Это я, Модест Занд.
ГУРФИНКЕЛЬ. Что я могу сказать? Входите!
ЗАНД. Я уезжаю завтра. Разрешите мне сегодня переночевать у вас.
ГУРФИНКЕЛЬ. Прекратите, Занд! На вас стыдно смотреть! Ушла? Сбежала? Ну и черт с ней! Проститутка!
ЗАНД. Помогите мне.
ГУРФИНКЕЛЬ. Я вас буду по морде бить. Где ваши вещи? Чемодан ваш где? Носки вам давать? Да? Простыни?
ЗАНД. Я не могу без нее жить. Что мне делать?
ГУРФИНКЕЛЬ. Скажите об этом громко. Вы уезжаете завтра? Куда? На завод? Ну, вот, великолепно. Приедете на завод, созовите общее собрание – в дыму, в копоти, среди рабочих, у которых глаза лопаются от жара, среди рабочих – слышите? – у которых от напряжения лопаются легкие, сердца и почки – там вы скажете: это все пустяки, товарищи! Соль – пустяки, чугун – пустяки… прорыв? Какой там прорыв! Разве важен какой-то там прорыв в социалистической стройке, если у товарища Занда прорыв на любовном фронте!
ЗАНД. Значит я плохой руководитель.
ГУРФИНКЕЛЬ. Вы обезьяна, Занд. Снимите штаны! У вас красная задница.
ЗАНД. Если вы доктор, лечите! Загипнотизируйте меня.
ГУРФИНКЕЛЬ. Отлично. Вы мне подали мысль. Строитель новой жизни хочет оказать пользу науке. Верно. Верно, Занд. Стреляться вам нельзя, убивать тоже. Вы можете принести себя в жертву науке.
ЗАНД. Хорошо.
ГУРФИНКЕЛЬ. Хорошо? Ну, хорошо! Пожалуйста! В Сухуми! В питомник! В зоологию! Я напишу письмо профессору. Модест Занд отправляется в обезьяний питомник! Ему еще рано производить чистых людей, пусть производит полосатых!
Выходит из-за ширмы Федор.
ЗАНД. Кто это?
ГУРФИНКЕЛЬ. Не знаю! Нищий! Диоген! Не знаю! Второе я!
ЗАНД. Что?
ГУРФИНКЕЛЬ. Второе я! (Уходит.)
ЗАНД. Чье?
ФЕДОР. Твое.
ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС. ЗАНАВЕС.
ПРИХОД ЗАНДА К ШЛИППЕНБАХУ
В доме Шлиппенбахов. Утро. Дверь выходит в застекленный коридор. Солнечно. На столе сервировка завтрака. Уже поели. В рюмках выеденные яйца. Шлиппенбах – мать встречает только что вошедшего ЗАНДА.
ЗАНД. Я хочу видеть гражданина Шлиппенбаха.
МАТЬ. Он сейчас уходит.
ЗАНД. Он дома?
МАТЬ. Но он сейчас уходит.
ЗАНД. Так вы скажите, что к нему по делу.
МАТЬ. У него сегодня день отдыха.
ЗАНД. Я по очень важному делу.
Голос Шлиппенбаха из спальни.
ШЛИППЕНБАХ. Мама, что такое?
ЗАНД (громко к древи). Это я, Модест Занд.
МАТЬ. Боря, ты выйдешь?
ГОЛОС. Сейчас.
МАТЬ. Он сейчас выйдет.
Хлопочет у стола. Выходит из спальни Шлиппенбах, одетый, но без пиджака.
ШЛИППЕНБАХ. Здравствуйте, Модест Павлович. Вы не знакомы с моей мамой? Познакомьтесь: моя мама, Софья Алексеевна… а это Модест Павлович Занд. Ты знаешь, кто это? Это бывший Машин муж, Модест Занд.
МАТЬ. Вот вы какой. Я думала, что вы другой.
Голос Маши из спальни.
МАША. Боря!
ШЛИППЕНБАХ. Сейчас, деточка! (Матери.) Мама, Маша просит одно яйцо… потом хлеба с маслом и мед. Только хлеб потоньше нарежьте. Знаете, так: плоско. (Показывает ладонью.)
Мать у стола. Молчание.
Так вот, Занд, это мама.
МАТЬ. Скажите, как вашу маму звали?
ЗАНД. Екатерина.
МАТЬ. Васильевна.
ЗАНД. Ивановна.
МАТЬ. Я знала Екатерину Васильевну Занд. Ах, нет, простите! Елизавету Васильевну. Ты помнишь, Боря! Они у нас бывали. А вашу маму, значит, Екатерина Ивановна?
ЗАНД. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Ну, мамочка, несите. (Вдруг забеспокоился.) О, нет, нет, о, нет! Мед – на блюдечке… Потому что она в постели, обмажется. (К Занду.) Семейный быт Ново для меня.
МАТЬ. Это те Занды, у которых мальчики – ты ведь сам вспоминал – руки натирали фосфорными спичками.
ШЛИППЕНБАХ. Да, да.
Мать уходит в спальню со снедью.
ЗАНД. Я пришел, чтобы увидеть Машу.
ШЛИППЕНБАХ. Это лишнее.
ЗАНД. Мне ее нужно увидеть.
ШЛИППЕНБАХ. Она раньше десяти часов не встает.
ЗАНД. Разве она не слышит, что я пришел?
ШЛИППЕНБАХ. Не знаю.
ЗАНД. Тогда скажите ей, что пришел Занд.
ШЛИППЕНБАХ. Нет.
ЗАНД. Странно.
ШЛИППЕНБАХ. Модест Павлович. Я не хочу ссориться с вами… Вполне возможно, что у вас сложилось ошибочное мнение. Машенька представляется вам жертвой, которую я обольстил, запутал и прячу теперь от вас… В действительности это не так. Я ее очень крепко люблю и не сомневаюсь в том, что она меня любит также. Правда, ваш отец, хотя он не отец вам, словом, товарищ Болеславский накрыл меня, выражаясь вульгарно, как раз в то время, когда я сидел в шкафу, спрятанный туда вашей бывшей женой. Это положение чрезвычайно невыгодно для человека серьезного, потому что. Если человек вылезает из шкафа – да еще такой человек, как я, то легко можно предположить, что человек этот ловелас и плут. На самом же деле я был в гостях у Машеньки в тот вечер не в качестве любовника и влез в шкаф не из трусости, а просто дурачась. Дело в том, что наши отношения с Машенькой в том виде, в каком они продолжались до известного вам эпизода, было бы неверно называть связью двух любовников. Курите, пожалуйста. Ах, да, вы не курите. Ну вот, это не была та установившаяся связь, когда близость происходит в заранее установленные дни и часы. Встречаться нам было трудно. Днем я на службе, вечером Машенька ждала вас. В первый раз мы сошлись наспех. В парадном на подоконнике, когда пришлось думать о том, чтобы при неловком движении не высадить окно. Со стороны мог бы оказаться унизительным для женщины, да и для мужчины такой полухулиганский, полукошачий способ общения. Машенька испачкала всю спину штукатуркой, но унизительного в этом ничего не было, потому что, если налетает буря, то нельзя обижаться на дождь. Согласитесь, что в первый раз мы не могли познать друг друга в полной степени, так как трудно определить качество любви такой механической величиной, как скорость. Кроме этой встречи была еще одна. У вас. На вашей постели.
ЗАНД. Позавчера.
ШЛИППЕНБАХ. Нет. Месяц, приблизительно, назад. Вы могли войти каждую минуту, и потому в этом случае знаком нашего вторичного сближения было тоже: скорость. Отношения между мужчиной и женщиной должны быть медленным и кропотливым хозяйством, требующим большого внимания и инициативы. Только теперь, наконец, мы сошлись окончательно и плотно.
ЗАНД. В ту ночь, когда она ушла от меня?
ШЛИППЕНБАХ. Нет. После того, как вы оскорбили ее, назвав проституткой, она пришла ко мне, в чем стояла, с головой взлохмаченной, как у воздушной акробатки. Она приняла ванну. Ночью. Сорочка оказалась несвежей. Мама достала из своего шкафа старинное свое белье, которое Маша нашла несколько вышедшим из моды, но зато блещущее другими замечательными качествами: тонкостью, рисунком кружев и вообще поэтичностью. Надев его, Маша стала коричневой, пестрой и пушистой, как курица, и, поедая котлетку, болтала и смеялась, точно сидела в ресторане. Потом заснула.
ЗАНД. Вместе с вами?
ШЛИППЕНБАХ. Нет. На маминой постели. А мы с мамой сидели и смотрели. Как она спит. Это совершенно точная, даже чересчур детализированная информация. А женою моей Машенька стала позже.
ЗАНД. Когда?
ШЛИППЕНБАХ. Сегодня утром.
МАТЬ. Боренька!
ШЛИППЕНБАХ. Да!
МАТЬ. Она зовет тебя.
Шлиппенбах уходит в спальню.
МАТЬ. Значит, вы были мужем Марии Михайловны?
ЗАНД. Да.
МАТЬ. Почему?
ЗАНД. Что?
МАТЬ. Вы коммунист?
ЗАНД. Да.
МАТЬ. А Машенька?
ЗАНД. А если бы у вас были дети?
Входит ШЛИППЕНБАХ.
ЗАНД. Что? Зачем она звала вас?
ШЛИППЕНБАХ. Модест Павлович! Я не обязан информировать вас постоянно.
ЗАНД. Нет, я ведь думал, что это относительно меня.
МАТЬ. Они не могут минуты друг без друга. Знаете, как это в прежнее время называлось?
ЗАНД. Как?
МАТЬ. Медовый месяц.
ШЛИППЕНБАХ. Кстати, о меде. Хотите кофе, Модест Павлович?
МАТЬ. Да, я не предложила. Позавтракайте с нами. Хотите яичек?
ШЛИППЕНБАХ. Мама, пожалуйста, не говорите яички. Говорите: яйца. Люди любят называть еду уменьшительными именами: яички, котлеточки, пупочки, курочка. Хватают дико орущую курочку, отрывают голову, а потом ку-у-у-рочка. Ужасно, как умилительно.
ЗАНД. Я, все-таки, хочу поговорить с вами.
ШЛИППЕНБАХ. Пожалуйста.
ЗАНД. Наедине.
ШЛИППЕНБАХ. Пожалуйста. Мамочка, выйдете на минутку.
Мать уходит.
(Вслед ей.) Ей отравили всю жизнь. Какой-то осел сказал, что она похожа на Екатерину Вторую. И с тех пор она ходит, вытянув ручку, как мраморную.
ЗАНД. Я сегодня уезжаю.
ШЛИППЕНБАХ. Да? В Сталинград?
ЗАНД. Да. Меня посылает партия.
ШЛИППЕНБАХ. Так.
ЗАНД. В таком состоянии я ехать не могу. (Входит мать.)
ШЛИППЕНБАХ. Мамочка, выйдите на минутку. Если вы будете стараться походить на Екатерину Вторую, у вас вырастет зоб. Уходите, еще нельзя.
Мать уходит.
Я слушаю вас.
ЗАНД. Я не могу уехать. Не поговорив с Машей.
ШЛИППЕНБАХ. Я вам сказал. что это лишнее.
ЗАНД. Смешно. Вы запрещаете мне увидеться с человеком, который был близок мне год.
ШЛИППЕНБАХ. Вы правы. Мама, уже можно. Я буржуй. Я буржуй, мама!
МАТЬ входит.
(Громко к двери.) Маша! (Тишина.) Слышишь, Маша! Поговори с Зандом!
Полуоткрывается дверь спальни. Маши не видно. Она стоит на пороге. Видна кисть руки, держащаяся за ребро двери. Сквозняк. Вылетает пола сорочки.
МАША. Что тебе нужно?
ЗАНД. Я хочу поговорить с тобой. (Хочет приблизиться, делает шаг к двери.)
МАША. Не подходи. Я не одета.
ЗАНД. Маша.
МАША. Что?
В спальне сквозняк опрокидывает что-то стеклянное, что и разбивается.
ЗАНД Что это?
МАША. Сквозняк.
МАТЬ. Что там разбилось.
МАША. Ерунда.
МАТЬ. Не стой на сквозняке. Ее продует, Боренька!
ШЛИППЕНБАХ. Не стой на сквозняке, Маша.
МАША. Я стою на сквозняке, Занд.
ЗАНД. Я хочу сказать.
МАША. Говори.
ЗАНД. Я уезжаю сегодня.
МАША. Я знаю.
ШЛИППЕНБАХ. Вот и давайте прощаться.
ЗАНД. Выйди, Маша.
МАША. Нет.
ШЛИППЕНБАХ. Я предлагаю кончить эти эффектные, но бесполезные переговоры.
МАТЬ. Ее продует. У нею плеврит будет.
ШЛИППЕНБАХ. Закрой дверь, Маша. Глупо. Ей дует прямо в голую спину.
ЗАНД. Маша.
МАША. Что?
ЗАНД. Я живу у доктора Гурфинкеля. Я не вернусь в нашу комнату. Я хочу попрощаться с тобой.
МАША. До свидания.
ЗАНД. Нет. Ты не поняла. Я хочу, чтобы ты пришла туда.
МАША. Куда?
ЗАНД. Ты ведь знаешь, где это. К Мирону Абрамовичу Гурфинкелю. Мясницкая, 16. Ты слушаешь?
МАША. Да.
ЗАНД. Придешь?
МАША. Нет.
ШЛИППЕНБАХ. Маша, я запрещаю, запрещаю стоять на сквозняке. Модест Павлович, я должен уходить. Предлагаю вам пойти вместе со мной.
ЗАНД. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Все пройдет. Вы увидите. Там работа. Забудете. Дайте вашу руку. Ну вот. Сейчас. Возьму пальто.
Уходит в спальню.
МАТЬ. Все равно на часы посмотрите, сколько они будут прощаться. В прежнее время было много таких выражений: меловый месяц, серебряная свадьба, соломенная вдова. Воробьевы горы. Вы куда уезжаете?
ЗАНД. В Сталинград.
МАТЬ. Где это?
ЗАНД. Так называется теперь Царицын.
МАТЬ. А я родилась в Витебске. Витебск теперь никак не называется?
ЗАНД. Нет.
МАТЬ. А мне говорили, что Витебск теперь называется Смоленск. Боря! Тебя гость ждет.
ШЛИППЕНБАХ. Пошли!
ЗАНД. Да.
Уходят. Мать одна. Выходит Маша в халате. В руке осколки синего стекла и синее блюдечко.
МАША. Ушли?
МАТЬ. Да.
МАША. Стакан разбился.
МАТЬ. Неужели? А блюдечко?
МАША. А блюдечко целое.
МАТЬ. Хорошо, что блюдечко целое.
МАША. Я сама выброшу.
МАТЬ. Давайте. Я на кухню иду. Выброшу.
Мать уходит. Звонок телефона.
МАША. Да! Что? Боря? Не успел уйти и уже звонишь. Не слышу! Спасибо, спасибо. Расстались? Ну хорошо. В данную минуту? Чрезвычайно содержательное занятие: смотрю на блюдечко. Как муха. Синее… Боже, какое синее. Помнишь, такие шарики прежде были, холодные. Что? Да, от синего стакана. Это он разбился. Сердце Занда? Дешевая символика. Ты тоже находишь? А теперь смотрю через блюдечко. Ай-ай-ай, что делается… Да, да. Скучаю. Я привыкла стоять в очередях, Боря. Я даже поправилась, стройной стала. Ты слушаешь? За керосином. За сахаром. Ты слушаешь? Я советская жена, Боря. Я люблю дрова занимать у соседок. Пол люблю мыть. Ты слушаешь? Есть такая соя… Соя. Соя, а не Зоя… Не женщина, а горох такой. Соя. Так вот, говорят, из нее все можно сделать. Паштет, курицу, арбуз. Ты слушаешь? Вот я хочу Занду что-нибудь из сои сделать… Я из ничего умела курицу сделать, а из сои я бы индейку сделала! Честное слово… Только не известно, где ее выдают, эту сою… Что? Не слышу. Какой шкаф? Опять сидишь в шкафу? Ах, телефонная будка? Ты откуда звонишь? Из аптеки? Что? Боря! Не слышу. (Другой интонацией телефонистке.) Разъединили. Не знаю. Автомат.
Вешает трубку. Во время разговора входит МАТЬ и ФЕДОР. МАТЬ подошла ближе, ФЕДОР остался на пороге.
МАША. Кто это?
МАТЬ. Нищий пришел.
МАША. Ну, дайте ему…
МАТЬ. Башмаки просит.
Звонок телефона.
МАША. Да, да, Боренька! Да, нас разъединили. Да. Что? Нищий пришел. Башмаки просит. (Отвернулась от трубки.) Софья Алексеевна, Боря говорит, что можно отдать парусиновые. (В трубку.) Под кроватью? Хорошо. Что? Револьвер лежит под кроватью? Хорошо. (Вешает трубку.)
МАТЬ, Под кроватью револьвер лежит?
МАША. Зачем он под кроватью его кладет?
МАТЬ. Воры. Чтобы сразу стрелять.
ФЕДОР. Принцесса спала на горошине, а вы спите на пулях.
Молчание, вызванное неожиданным вступлением нищего в разговор.
МАША. Вы, может быть, есть хотите?
ФЕДОР. Да.
МАТЬ. У нас ничего не осталось. Вы съели винегрет.
МАША. А суп?
МАТЬ. Какой там суп. Одни луковицы.
ФЕДОР. Я хочу луковиц.
МАША. Только подогреть надо. Я подогрею.
МАТЬ. Я сама подогрею. (Уходит.)
Звонок телефона.
ФЕДОР (снимает трубку). Слушаю! Управдом. Ее только что застрелили. Неизвестный, назвавшийся Модестом Зандом. (Кладет трубку.)
МАША. Кто это говорил?
ФЕДОР. Михаил Болеславский.
МАША. Кто вы такой?
ФЕДОР. Нищий.
МАША. Вы знаете Модеста Занда?
ФЕДОР. Это мой брат.
МАША. У него нет брата.
ФЕДОР. Он скрывал.
МАША. Странно…
ФЕДОР. Что?
МАША. Ваше появление… этот разговор по телефону.
ФЕДОР. Вы обещали мне башмаки… У вас шаги особенные.
МАША. Почему?
ФЕДОР. Легкие?
МАША. Легкие у меня особенные?
ФЕДОР. Нет, шаги у вас легкие… Модест Занд вас очень любит.
МАША. Не знаю.
ФЕДОР. Если бы он не был коммунистом, он чрезвычайно легко мог бы излечиться от любви. Нужно только согласиться с тем, что каждый человек имеет право видеть мир по-своему. Например, я бы смотрел на вас через это блюдечко. У вас синие уши.
Маша идет в спальню. Входит МАТЬ.
МАТЬ. Я подогрела. Вы на кухне будете кушать?
ФЕДОР. Да.
МАТЬ. Тогда идемте.
Нищий и мать уходят.
МАША (из спальни). Никаких не вижу башмаков. Аыль вижу. Коврик вижу. Нет башмаков. Револьвер есть. Может быть, револьвер нужен? Пожалуйста.
Входит ЗАНД из застекленного коридора.
ЗАНД. У меня есть свой.
МАША. Зачем ты пришел?
ЗАНД. По делу.
МАША. За моей хлебной карточкой?
ЗАНД. Я хочу говорить серьезно.
МАША. Я тебя слушаю.
ЗАНД. Мне надо уезжать.
МАША. При чем тут я?
ЗАНД. Все кончено. Ты была моей женой. Ты изменила мне. Ты пошла в парадное с кавалером, как могло бы поступить только безносое чудовище с Цветного бульвара. Болеславский назвал тебя ангелом. Он смел что-то говорить о любви. Не в том дело. Сейчас я занят, ты знаешь, какая у меня работа впереди, но потом найду себе женщину, друга, товарища. К сожалению, твоя физиология соответствует моей. Это закон, с которым трудно бороться. Но я найду женщину, похожую на тебя. Не верю в улики. Самые сложные машины выпускаются стандартными. Закон природы – множественность. Я найду женщину с такой же грудью и лопатками как у тебя.
МАША. Но с другим дыханием, Дося.
ЗАНД. Найду. После. Через год. Через два. Через три. Ужас в том, что я сейчас парализован. Произошла странная вещь. Когда вчера вечером я шел к тебе, я с особенной силой думал о тебе… Именно в том смысле… Понимаешь? Ведь мы с тобой были муж и жена, так что я привык к тому, что желание мое ни разу не оставалось не разрешившимся. Правда?
МАША. Правда?
ЗАНД. И вдруг дома застаю такую вещь: обморок, скандал… оттого и напало на меня такое раздражение, бешенство. Потом я узнаю, что ты… словом узнаю, что у тебя другой. Бешенство мое усилилось. Если бы, скажем, я хотел выстрелить в ложь, которую давно нашел, и которая вдруг определилась особенно ясно, и в это время другой вырывает у меня револьвер и стреляет вместо меня.
МАША. Что ты хочешь от меня?
ЗАНД. Я не могу уехать так.
МАША. Увозя с собой не произведенный выстрел?
ЗАНД. Да. Я болен. У меня такое состояние, как будто каждую минуту производится этот разряд внутри меня. Снизу вверх. В голову. В мозг.
МАША. Скажи, что ты хочешь?
ЗАНД. Не знаю, чем заслужил твою покорность тот, под кем ты легла на подоконник. Может быть, ты увидела такую любовь, перед которой ты не могла устоять… Я не ради любви пришел к тебе…
МАША. А ради чего?
ЗАНД. Ради того, чтоб быть здоровым и работать.
МАША. Ты хочешь, чтобы я отдалась тебе один раз?
ЗАНД. Да, Маша.
МАША. Хорошо.
Подходит к дверям в застекленный коридор и запирает их.
Не ходите сюда. Я буду переодеваться.
ЗАНД. Ты и в ним была так решительна?
МАША. Иди ко мне, Занд.
ЗАНД. Я не прошу у тебя ни любви, ни нежности…
МАША. А если я не могу без нежности? Ну, иди, Дося, иди. Один раз, на прощание, иди сюда, что ты стоишь? Не веришь?
ЗАНД. А ему ты тоже так говоришь?
МАША. Иди ко мне, Дося.
ЗАНД. Куда?
МАША. На подоконник.
Открывается дверь, ведущая к кухне, выходит Федор. Он проходит через комнату, открывает входную дверь. На пороге ВИКТОРИЯ.
ВИКТОРИЯ. Где убитая?
ФЕДОР. Передайте товарищу Болеславскому, что я ошибся. Модест Занд не застрелил Машу, а только ее принудил к сожительству.
ВИКТОРИЯ. Что еще передать?
ФЕДОР. Передайте также товарищу Болеславскому, что пытаясь произвести насилие, Модест Занд прикрывался именем тех, кто послал его на работу.
ВИКТОРИЯ. Он арестован?
ФЕДОР. Нет. Он бежал.
Виктория уходит. Федор, Маша, Занд.
Маша, став нищим, я нашел себе приют в одной из московских аптек, а именно в дежурной аптеке № 4, что на углу Тверской и Афанасьевского переулка. Там я стою днем на ступеньках между двумя стеклянными дверьми и ночую там же, так как ночная провизорша любит поболтать со мной. В ночь на 10-е августа, то есть две недели назад, доктор Абрамович Гурфинкель производил ночной обход аптек. Он выгнал меня на улицу в ночь и дождь. Мне пришлось искать ночлег, и я нашел его в парадном дома № 8 на Второй Тверской-Ямской. Я заснул под лестницей и проснулся, услышав голос ваш, произносивший слова страха, протеста и затем нежности. В ту брачную ночь, Маша потеряла на подоконнике сумку, в которой, чуть ли не при первой появившейся в окне после дождя звезды, обнаружил я американский ключ, маленькое портмоне, пудреницу, царапающуюся, как медальон и хлебную карточку на имя Марии Михайловны Занд, замужней, домашней хозяйки, 22-х лет, беспартийной. Вот вам ваша сумка.
Кладет сумку на стол.
МАША. Спасибо.
ФЕДОР (оборачивается к спальне). Я знаю, Занд, ты стоишь в спальне. Ты узнаешь, кто это говорит с тобой? Ты был честный руководитель и выгнал меня из жизни. Ты слышишь, Занд? Это говорит нищий. Выйди и подпиши документ.
Входит ШЛИППЕНБАХ.
ШЛИППЕНБАХ. Кто это?
ФЕДОР. Курьер. Я искал товарища Занда в Сретенском переулке. Мне сказали, что товарищ Занд ушел сюда. У меня бумага на подпись.
ШЛИППЕНБАХ. Где Занд?
МАША. Он там. (Показывает на спальню.)
ШЛИППЕНБАХ. В спальне?
ФЕДОР. Карандаш пошел искать.
ШЛИППЕНБАХ. Вы опять пришли, Модест Павлович?
МАША. Занд зашел за моей хлебной карточкой. Вот, пожалуйста, передай ее в домоуправление.
ФЕДОР. Нашли карандаш? Товарищ Занд!
ШЛИППЕНБАХ. Пожалуйста. Ручка!
ФЕДОР. Подписывайте. Товарищ Занд.
МАТЬ. Я нашла ботинки.
ФЕДОР. Спасибо.
ШЛИППЕНБАХ. Что такое?
ФЕДОР. Вы разрешили Маше подарить мне ваши старые башмаки.
ШЛИППЕНБАХ. Не понимаю.
МАТЬ. Какой интеллигентный нищий.
ШЛИППЕНБАХ. Разве вы нищий?
ФЕДОР. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Вы же сказали, что вы курьер.
ФЕДОР. Я солгал. Занд спрятался в спальне, испугавшись вас. Я хотел выручить Занда, потому что он мой брат.
ШЛИППЕНБАХ. В чем дело, Маша?
МАША. Дося, скажи ему, как все было.
ФЕДОР. Я могу сказать за него. Пять минут тому назад Маша звала Занда в спальню.
ЗАНД. Неправда.
ФЕДОР. Да. Я ошибся. Не в спальню. Она хотела отдаться ему на подоконнике.
ЩЛИППЕНБАХ. Это правда, Маша?
МАША. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Значит ты действительно проститутка?
ЗАНД. Да.
ФЕДОР. Ну вот, все, Занд. Ты знаешь содержание бумаги, которую ты подписал. Отныне я имею право действовать за тебя.
Занавес. Занавес. Занавес.
ИМЕНИНЫ ЗАНДА.
МАТЬ. Посмотри, Дося… Красиво?
ЗАНД. Очень. Как на вокзале.
МАТЬ. Ну, как тебе не стыдно, Дося…
ЗАНД. Я шучу, мамочка… Красиво, очень красиво. Замечательно.
МАТЬ. Сегодня обед устраивается в твою честь. Пожалуйста, если не нравится…
ЗАНД. Четыре прибора. Тебе, мне, папе – и вот для гостей, для Марии Михайловны…
МАТЬ. Торжественный обед.
ЗАНД. Неужели мне 32 года? Это очень много. Смотри. Вот «Отец Горио» - роман Бальзака. Ты знаешь, сколько времени Бальзак писал этот роман? Двое суток.
МАТЬ. Давай после поговорим. Я курицу заливаю. (Уходит.)
ЗАНД. Ладно, иди, мелкая женщина.
МАТЬ. Ну, как тебе не стыдно. Сам торопишь.
ЗАНД. А хватит одной курицы?
МАТЬ. На четверых? Ну, конечно. И еще филе…
ЗАНД. Он написал роман в двое суток. Он был похож на мясника, у него была бычья шея… Он раздирал на груди сорочку, когда писал, он выл и писал до тех пор, пока не валился без сил…
Входит МАТЬ с блюдом.
МАТЬ. Так что ты хотел, Дося?
Занавес. Занавес. Занавес.
КОНЕЦ П-го АКТА.
Антракт 10 минут, когда мало зрителя.
1 звонок.
2 звонок – зову артистов.
3 звонок - н а ч а л и.
Ш АКТ.
Лампочка освещает рукопись на столе.
ВТОРОЙ ПРОЛОГ.
РЕЖИССЕР (читает). Вернусь ли я к работе над этой пьесой? Или все написанное, удачное и неудачное, останется недоработанным, брошенным и погибнет? Нет! К работе не вернусь, но все удачное вынырнет в последующей работе.
ЮРИЙ ОЛЕША…

ВТОРОЙ ВАРИАНТ ПЬЕСЫ «СМЕРТЬ ЗАНДА»
ПЕЧНИКОВ – преуспевающий писатель
МАША – его жена
ОТЕЦ МАШИ
СОРОКИНЫ – муж и жена
ПОРТНОЙ
МОДЕСТ ЗАНД – писатель
А начало подсветку над роялем выключаю.
После представления режиссером артистов – ВКЛЮЧАЮ
подсветку.

БОЛЕЗНЬ МАШИ
Болезнь Маши. В доме Печниковых. Здесь живет писатель Борис Михайлович Печников. Его жена Маша. Вечер. Ширма отделяет кровать. Ширма подсвечивает. Лампа горит за ширмой. Печников за письменным столом, работает. Он крупный мужчина. На кровати, скрытая ширмой, лежит маша. Ей нездоровится. Тишина. Входит отец Маши. Старик. Серенький козлик.
ОТЕЦ. Ну, все в порядке.
ПЕЧНИКОВ. Тише, тише… Разбудите Машу.
ОТЕЦ. Спит?
ПЕЧНИКОВ. Ну, как – достали?
ОТЕЦ. Достал.
ПЕЧНИКОВ. Маша говорит, что это свинство с нашей стороны.
ОТЕЦ. Что?
ПЕЧНИКОВ. Что мы эксплуатируем вас… посылаем.
ОТЕЦ. Какая ерунда!
ПЕЧНИКОВ. Тише, тише.
ОТЕЦ. Подумаешь, подвиг: сбегать за лекарством для больной дочки.
ПЕЧНИКОВ. Долго искали?
ОТЕЦ. Нет… представьте себе, все достал в одном месте!
ПЕЧНИКОВ. Да что вы?
ОТЕЦ. Вот видите, как повезло! Там есть аптека, рядом с гаражом. Я не знаю, как этот переулок называется…
ПЕЧНИКОВ. Афанасьевский…
ОТЕЦ. Да, да… верно.
ПЕЧНИКОВ. И клеенка есть?
ОТЕЦ. Есть. (Выкладывает все на стол.) Все есть. Аспирин вот вам. Клеенка. (Молчание. Отец выглядывает в окно. Конфиденциально.) Борис Михайлович…
ПЕЧНИКОВ (углублен, не слышит). Сейчас, сейчас.
ОТЕЦ. Я только что интересную вещь видел внизу. (Молчание. Старик смотрит в окно.) Идите-ка сюда.
ПЕЧНИКОВ (поднимается). Что такое?
ОТЕЦ. Тсссс…
Печников подходит к окну.
Осторожно, осторожно… сбоку.
Печников заглядывает таким же манером, таясь.
Видите?
ПЕЧНИКОВ. Стоит кто-то.
ОТЕЦ. Не узнаете?
ПЕЧНИКОВ. Нет.
ОТЕЦ. Фонарь мешает.
ПЕЧНИКОВ. Кто это?
ОТЕЦ. Занд.
МАША (из-за ширмы). Папа…
ОТЕЦ. Машенька? Ну, как себя чувствуешь?
МАША. Достал? Папа, клеенку достал?
ОТЕЦ. Все достал, Машенька. Сейчас компресс соорудим.
МАША. Боря, наверное, чаю хочет?
ОТЕЦ. Я поставлю.
МАША. Мы тебя эксплуатируем.
ОТЕЦ. Перестань глупости говорить.
Уходит в дверь, ведущую в кухню. Молчание.
МАША. Боря… (Печников молчит.) Ты работаешь, Боря? (Молчание.) Боря…
ПЕЧНИКОВ. Почему ты проснулась, когда папа сказал Занд?
Входит ОТЕЦ.
ОТЕЦ. Поставил, Машенька. Теперь насчет компресса… (Остановился. Почувствовал натянутость их молчания.) Что случилось?
ПЕЧНИКОВ. Я не могу спокойно работать, когда за моей спиной стоит человек, который…
МАША. Который что?
ПЕЧНИКОВ. Который меня ненавидит.
Молчание.
МАША. Что тебе нужно для компромисса? Папа.
ОТЕЦ. Кусок материи. В шкафу, да?
МАША. Ты сам не найдешь.
ОТЕЦ. Почему не найду? Ты скажи, где… Ты что – встаешь? Ну, зачем это?
Маша выходит. Вид у нее чрезвычайно не показной. Простоволосая, больная, с насморком, кряхтит. В домашней одежде, наспех скомбинированной – без всякого расчета на изящество. Пиджак мужа на ней, достающий до колен.
МАША. У меня жар небольшой, по-моему… (Подходит к мужу.) А ну, попробуй. (Подставляет лоб, ожидая ладони.)
Муж неподвижен.
Ну?
ПЕЧНИКОВ. Возьми градусник.
ОТЕЦ. Напрасно ты встаешь, Машенька, ей-богу…
ПЕЧНИКОВ. Она встает, чтобы мелькнуть в окне.
МАША. Тряпочку, ты говоришь?
ОТЕЦ. Да.
МАША. Желательно – белую.
ОТЕЦ. Да. Лучше.
МАША (направляется к шкафу). Сейчас поищем. (Роется в шкафу, ворошит разноцветные тряпки.)
ПЕЧНИКОВ. Подойди к окну. А то неудобно. Знаменитый писатель Занд стоит на улице и, как шарманщик, смотрит на твои окна. Сделай ему знак ручкой.
ОТЕЦ. Странный человек: пять лет тому назад он влюбился в Машу… Они соседи были, Занды. Он и мать старушка. Мы тогда на Сретенке жили. Помнишь? И вот он влюбился… Вбил себе что-то в голову, чудак! Ведь годы прошли, Маша замуж вышла… А он все продолжает.
МАША (нашла белый кусок). Такая годится?
ОТЕЦ. Да, очень хорошо. А я бы, Машенька, сказал ему на твоем месте: зачем вы пристаете ко мне, оставьте, то были детские фантазии, а теперь у меня жизнь. (Молчание. Отец подходит к окну.) Ушел. (Маша направляется к дверям, ведущим в кухню.) Куда ты?
МАША. Чайник принесу.
ОТЕЦ. В кухню идти? С ума сошла. Простуженная…
Стук в дверь. Молчание. Маша уходит за ширму. Входит отец с чайником.
ПЕСНИКОВ (громким шепотом). Стучат?
Стук повторяется.
Войдите.
Входит ЗАНД.
МАША (из-за ширмы). Кто это?
ОТЕЦ. Занд.
ЗАНД. Добрый вечер.
ПЕЧНИКОВ. Добрый вечер. Маша больна.
ЗАНД. Да? А что такое?
ОТЕЦ. Простудилась.
ЗАНД. Что с тобой, Маша?
МАША. Ничего особенного.
ЗАНД. Грипп?
МАША. Ну, как компресс, папа?
ОТЕЦ. Иду, иду.
ПЕЧНИКОВ. Как только компресс поставят, немедленно ложись по-настоящему. И спать.
ОТЕЦ. Конечно.
МАША. А который час?
ЗАНД. Десять.
ПЕЧНИКОВ. Все равно.
Молчание.
ЗАНД. Мне сегодня сон снился. Маша, послушай. Снилось, что ты ешь какие-то фрукты, которые называются функции… Такие крупные, желтые… вроде айвы. И я спрашиваю: Как называются? А ты говоришь: функции.
Маша уходит за ширму.
ПЕЧНИКОВ. А вы все по-прежнему? В трансе снов продолжаете жить? МАША (из-за ширмы). Кстати… Я только что у Бальзака читала… Ты не читал, Занд?
ЗАНД. Не слышу, что ты говоришь.
МАША. Бальзак что говорил о снах – ты читал?
ЗАНД. Не помню.
МАША. Сейчас я тебе процитирую. Пап, вон там книга в ногах.
ОТЕЦ. Машенька, подожди. Надо же компресс сначала…
ЗАНД. Потом, Маша. (Молчание.) Роман пишете? Была заметка.
ПЕЧНИКОВ. Да.
ЗАНД. Много написали?
ПЕЧНИКОВ. Нет, только начал.
ЗАНД. О чем роман?
ПЕЧНИКОВ. О стране бодрствования.
МАША. Ты веришь в компрессы, Занд?
ПЕЧНИКОВ. Что ты говоришь?МАША. Это только в детстве помогал компресс. Правда? Приходил волшебный доктор, заключал горло маленькой девочки в клеенчатую трубку… потом уходил и вдруг оказывалось. Что доктор забыл на комоде очки… Все смеялись – какой рассеянный доктор! – и девочка выздоравливала.
ОТЕЦ. Аспирин, я думаю, на ночь!
ПЕЧНИКОВ. А теперь, что, по-вашему, утро?
ОТЕЦ. Что это вы под фонарем стояли? Обдумывали новое произведение?
ЗАНД. Нет. Так просто.
ОТЕЦ. Вы теперь ничего нового не пишете?
ЗАНД. Нет.
ПЕЧНИКОВ. Почему ж вы не пишете?
ЗАНД. О стране бодрствования?
ПЕЧНИКОВ. Слушайте… Надоели афоризмы.
ЗАНД. Я не пишу о строительстве, потому что сейчас меня увлекает другая тема.
ПЕЧНИКОВ. Например?
ЗАНД. Убийство… Можно ли убивать?
ПЕЧНИКОВ. В записной книжке советского писателя такой темы быть не может. Вычеркните ее.
ЗАНД. Вычеркнул. Она поднялась и стала поперек мозга.
ПЕЧНИКОВ. Тема подполий, чердаков, закутков, одиноких личностей. Тема молодого человека девятнадцатого столетия. Пролетариат молод. Радуется жизни. Создает великолепные конкретности. А это - метафизика. Можно ли убить? Можно.
ЗАНД. А что дает силу персонажам из дневника происшествий.
ПЕЧНИКОВ. Какой-нибудь сезонник, убивающий товарища из-за мешка с сапогами? Или жена сапожника с серной кислотой? Об этих вы говорите?
ЗАНД. Да.
ПЕЧНИКОВ. Но… Ведь это же не мыслящие люди.
ЗАНД. Не мыслить – значит быть сильным?
ОТЕЦ. Какая это сила? Грубый инстинкт.
ЗАНД. Инстинкт или двойник?
ПЕЧНИКОВ. Двойник?
ЗАНД. Да.
ПЕЧНИКОВ. Не знаю. Не знаком. Это, вероятно, персонажи из страны снов.
ЗАНД. Да. Например, я во сне убиваю. Не правда ли? Я, мыслящий, во сне убиваю. Это не я… Этой мой двойник, освобождаясь от контроля мысли, приобретает силу и убивает.
МАША. Ну, вот я нашла это место у Бальзака. Будете слушать? Дося, послушай. Бальзак о снах.
ПЕЧНИКОВ. Как она вас называет?
ЗАНД. Маша? Дося.
ПЕЧНИКОВ. Тося?
ЗАНД. Дося. Д.
ПЕЧНИКОВ. Почему Дося?
ОТЕЦ. Уменьшительное от Модест. Модест – Дося.
ПЕЧНИКОВ. Ужасно, как уменьшительно.
МАША. Ну, слушайте, товарищи. (Читает.) «Странно, что люди до сих пор так мало раздумывали о содержании наших снов, которые свидетельствуют о наличии второй жизни в человеке».
Молчание.
ПЕЧНИКОВ. Да ну вас к черту! Нашли, что выдергивать из Бальзака! Бальзак… Могучий творец! Жизнь, сама жизнь! Бычья шея Бальзака – и вдруг сны! Живи Бальзак в наши дни, он писал бы о героях пятилетки.
ОТЕЦ. А разве героям пятилетки не снятся сны?
ПЕЧНИКОВ. А… Когда Занд поедет на строительство, он напишет сонник для героев пятилетки.
Молчание.
ОТЕЦ. Я думаю, что спать пора, Маша.
ЗАНД. Да, поздно ведь.
МАША. А температуру?
ОТЕЦ. Никто ночью не меряет.
ЗАНД (надевает пальто. Нащупывает карманы пальто). Да… Я забыл… Маша… Подарок хочешь?
МАША. Подожди. Боренька, где градусник?
ПЕЧНИКОВ. Не знаю.
МАША. Положили к себе в стол. (Молчание.) Боря. Открой правый ящик.
Печников шумно выдвигает ящик.
ПЕЧНИКОВ. Нету.
МАША. Не может быть. Ты какой ящик открыл? Правый? Если от окна – так левый. Папа, посмотри сам.
ПЕЧНИКОВ. Раз я говорю нет, значит – нет!
Пока происходят переговоры о градуснике, Занд вынимает из бокового кармана пальто свернутую полутрубкой маску – большую детскую маску в виде мужского лица и надевает ее.
МАША. Какой подарок, ты говоришь?
ОТЕЦ. Маску надел. Модест Павлович.
ПЕЧНИКОВ. Не смей вставать!
МАША. Я только термометр встряхнуть. Я там боюсь размахивать.
ПЕЧНИКОВ. Неправда! Она хочет эту маску дурацкую посмотреть!
Маша выходит из-за ширмы. Да еще компресс вокруг шеи. Торчит клеенка. Термометр в руке. Занд в маске.
МАША. Что это? (Встряхивает термометр.)
ЗАНД (деланным голосом). Здравствуй, Машенька.
МАША (деланным голосом). Вы кто – пожарный?
ЗАНД. Я двойник Занда. Видите, какой я сильный. Какой я усатый.
МАША. Где ты достал?
Занд снимает маску.
ЗАНД. В детском магазине.
МАША. А ну, дай, я надену.
ПЕЧНИКОВ. Ну что за ерунда! Грязная… Там клей! Тебе, больной, надевать…
ОТЕЦ. После другого! Модест Павлович надышал…
МАША. Подожди. Сейчас градусник воткну.
ПЕЧНИКОВ. Я тебе запрещаю надевать. Слышишь?
Маша надевает маску.
МАША. Я двойник Маши. Смотрите, какая я сильная. Усатая…
ПЕЧНИКОВ. Немедленно сними!
Хочет сорвать маску с нее. Маша поднимает руку к голове, чтобы помешать ему, выпускает термометр.
МАША. Ну вот… Пожалуйста.
ОТЕЦ. Что?! Разбила?!
МАША. Куда… Боря!
ПЕЧНИКОВ (с паузами между движениями одевания). Пожалуйста… Развлекайтесь… Вам очень весело… Причем тут я, пожалуйста…
МАША. Боря!
ОТЕЦ. Борис Михайлович!
МАША. Боря, не смей уходить!
Печников вылетает.
ОТЕЦ. Ну, что же это… Термометр, ты подумай… достать нельзя…
МАША. Догони его, папа.
ОТЕЦ. Сейчас… сейчас…
МАША. Бега, я тебе говорю! Зачем ты приходишь, Занд?
Занд молчит.
Ну, папа!
ОТЕЦ. В какую сторону идти?
МАША. Ах, господи… пустая улица…
Отец уходит.
МАША. Ну что? Ну что ты стоишь? Уходи.
ЗАНД. Каждую ночь мне снится сон. Что я его убиваю. Потому что я знаю, что если бы его не было, то ты…
МАША. Не смей этого говорить! Не приходи больше!
Входят ПЕЧНИКОВ и ОТЕЦ.
ПЕЧНИКОВ. Послушайте, вы… господин Дося – Д! Будьте любезны сказать, кого это вы убиваете во сне?
МАША. Тебя, тебя! Он сказал, что тебя!
ПЕЧНИКОВ. Ах, так. В таком случае я попрошу вас убраться из моего дома. Уважаемый гражданин страны снов, вместе со своими функциями, двойниками и масками!

ВСТРЕЧА С ЧЕРНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. ВСТРЕЧА С ЧЕРНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ
Мещанская комната. Шестой час вечера. На сцене СОРОКИНА и ЗАНД. Сорокина – хозяйка комнаты, молодая женщина.
СОРОКИНА. Вы посидите. Он сейчас придет.
ЗАНД (почтительно). Спасибо. Он на службе – супруг ваш?
СОРОКИНА. Он на службе. Да.
ЗАНД. А где он служит?
СОРОКИНА. В тридцать первом почтовом отделении. Помощник заведующего экспедицией. А разве вы не по служебному делу?
ЗАНД. Нет.
СОРОКИНА. А откуда?
ЗАНД. Я так… по личному делу. Вы, я вижу, волнуетесь. Вы, пожалуйста, ничего не думайте. Я писатель.
СОРОКИНА. Писатель?
ЗАНД. Да. Моя фамилия Занд. Писатель Модест Занд.
Шаги в коридоре.
СОРОКИНА. Вот это Коля идет. (Отворяется дверь.)
Входит СОРОКИН. Ему лет 35.
Коля, тебя ждут.
ЗАНД. Здравствуете.
МУЖ. Здравствуйте, товарищ. В чем дело? (Снимает пальто.)
ЗАНД. Я хочу поговорить с вами.
МУЖ. Ну, что?
ЗАНД. Вы, вероятно, обедать будете?
МУЖ. Да.
ЗАНД. Так вы, пожалуйста, обедайте, я подожду.
МУЖ. Виноват, а какое дело?
ЗАНД. Видите ли… Это очень сложно объяснить сразу. Если вы устали и не расположены разговаривать. Тогда скажите, я могу прийти позже…
МУЖ. Подписка какая-нибудь? Виноват…
ЗАНД. Я вашей жене уже говорил. Я писатель, Модест Занд. Вы, может быть, читали?
МУЖ. Нет.
СОРОКИНА. Ты сегодня ел что-нибудь на службе? Ничего не ел? Как же так можно… Ну, подумайте.
ЗАНД. Вы в почтовом отделении служите?
МУЖ. Да.
СОРОКИНА. У них там такой буфет ужасный. Он ничего не есть целый день.
МУЖ. Ладно.
ЗАНД. Да, это нехорошо. Надо есть четыре раза в день. Англичане во всех обстоятельствах едят четыре раза в день. На войне, в путешествии и в чужой стране – на каком-нибудь диком острове, где только черепахи есть и фрукты…
СОРОКИНА. Разве черепах едят?
ЗАНД. Суп черепаховый делают.
МУЖ. Виноват, вы извините…
ЗАНД. Да, да… Я сейчас вам объясню…
МУЖ. От редакции пришли? Насчет нашего быта?
ЗАНД. Да, да. В этом роде. Я хочу видеть, как живут обыкновенные люди, служащие… Я пишу пьесу… У меня герой - обыкновенный человек, городской житель… Вы понимаете? Вот он приходит со службы… Вот жена его встречает… Как они разговаривают…
МУЖ. Почему ко мне?
ЗАНД. Случайно. Я не выбирал. Я просто вошел во двор, потом по лестнице… Постучал в первую дверь.
МУЖ. Ну что ж, пожалуйста.
СОРОКИНА. Сейчас обедать будем.
ЗАНД. На меня внимания не обращайте.
Сорокина уходит. Муж раздевается.
И давно живете в этой квартире?
МУЖ. Недавно. Это жена здесь жила с первым мужем. Я недавно переехал.
ЗАНД. Хорошая комната.
МУЖ. Ремонтировать обещали.
ЗАНД. Вы простите, что расспрашиваю.
МУЖ. Ну, ладно… все извиняетесь.
Входит жена, несет обед.
СОРОКИНА. Может, пообедаете с нами?
ЗАНД. Нет, я совершенно сыт. Спасибо.
СОРОКИНА. А то пообедайте. Суп гороховый.
ЗАНД. Благодарю вас. Даже неловко.
СОРОКИНА. Ну, как знаете.
МУЖ. А водочки?
ЗАНД. Нет, нет, спасибо.
МУЖ. Возьми-ка в портфеле.
Жена вынимает из портфеля бутылку.
Как это в трамвае не раздавили? Отказываетесь?
ЗАНД. Пожалуйста, пейте.
МУЖ. Рюмку водки – это обязательно. (Открывает бутылку.) Я всегда Так и напишите.
ЗАНД. Перед обедом?
МУЖ. Обязательно.
ЗАНД. Я обедал только что в ресторане. Мы ведь богатые люди, писатели. Вы сколько получаете?
МУЖ. Двести двадцать.
СОРОКИНА. А вычеты?
МУЖ. Выходит, и двухсот не набегает. Вот так и запишите. Виноват, снабжения никакого.
ЗАНД. Да, мало, конечно…
СОРОКИНА. На днях выиграли.
ЗАНД. Как вы сказали7
СОРОКИНА. Мы по третьему займу выиграли 200 рублей.
ЗАНД (с нежным удивление). Да что вы, серьезно7
СОРОКИНА. Честное слово. И стоимость билета получили. Итого 250.
ЗАНД. А что сделали с деньгами?
СОРОКИНА. Коля на книжку положил.
ЗАНД. Хотите скопить.
МУЖ. Да будет тебе…
СОРОКИНА. Ах ты, голубчик! Он стесняется. У него заветная мечта есть.
ЗАНД. Какая?
МУЖ. Да что ты, Надя! Ей Богу! Вот еще!
ЗАНД. Нет, скажите, какая мечта?
СОРОКИНА. Велосипед купить.
ЗАНД. Серьезно?
МУЖ. Купишь его, как же. Знаете, сколько велосипед в комиссионном стоит?
ЗАНД. Нет.
МУЖ. 800.
ЗАНД. Это очень хорошо – иметь велосипед. Подумайте, какие можно предпринимать прогулки. Какая трава зеленая! У вас сердце здоровое?
МУЖ. Да, я здоровый!
ЗАНД. А сон хороший?
СОРОКИНА. Мы ведь рано встаем. В семь.
МУЖ. Рюмочку? Прошу вас.
ЗАНД. Нет, нет, пейте. Спасибо. После обеда не хочется.
МУЖ. На 200 рублей, знаете, приходится не слишком… Вот, правда, у нее родичи.
СОРОКИНА. У меня брат с мамой живут в Борисове. Специалист по лесной промышленности.
МУЖ. Вот. Вот мы птицы получаем. Сало иногда. А так – худо совсем.
СОРОКИНА. Киселя хочешь?
МУЖ. Давай киселя.
Жена уходит.
Мы ведь недавно поженились. (Пауза.) Жить вместе стали недавно. У нее муж был.
ЗАНД. Да…
МУЖ. Значит, вы пишите?
ЗАНД. Да.
МУЖ. Трудно быть писателем?
ЗАНД. Трудно.
МУЖ. Почему?
ЗАНД. Знаете, был такой великий писатель Гете?
МУЖ. Виноват, как вы говорите?
ЗАНД. Гёте. Великий писатель, он написал Фауста. Есть такая опера «Фауст». Это другое, переделка – на сюжет. А это поэма, драма такая – «Фауст». Там изображен человек, который достиг величайшей мудрости. И этот самый Гёте, который создал самого умного человека на земле, знаете, что он сказал? Он сказал, что величайшее несчастие человечества – мыслить…
Входит СОРОКИНА с киселем.
МУЖ. Виноват, как?
СОРОКИНА. Ты что… уже хватил?
МУЖ. Не перебивай.
ЗАНД. Величайшее несчастье человечества – мыслить. То есть – думать. Понимаете, кто думает, тот несчастен.
МУЖ. А я вам скажу – думать надо.
ЗАНД. Нет, я говорю в таком… в философском смысле…
МУЖ. Киселя угодно?
ЗАНД. Нет.
МУЖ. Как угодно.
ЗАНД. Скажите… Я хочу вас спросить… Вы судились? Верно? За покушение… Вы хотели убить?
МУЖ. Виноват, откуда вы знаете? Не перебивай.
ЗАНД. Я узнал. Я потому пришел к вам. Я специально. Я сперва не хотел говорить, что я специально к вам шел. Может быть, вам неприятно.
МУЖ. Па-а-чему? Па-жа-луйста.
ЗАНД. Я коснулся такой темы… Я искал, знаете, вот именно такого человека, как вы… Я был в управлении местами заключений. Мне сказали… Назвали разных, которые отбыли наказание. Я ваш адрес узнал. Вы ничего не имеете против?
МУЖ. Ничего.
ЗАНД. Я пишу пьесу. Мне нужен такой человек, как вы.
МУЖ. Виноват – с фамилией?
ЗАНД. Нет, нет… Мне только поговорить… Обыкновенный человек, советский служащий, который покушался на жизнь другого.
СОРОКИНА. Он 4 года в тюрьме отсидел.
МУЖ. Мне 6 лет дали.
СОРОКИНА. Ну, да… досрочно освободили.
МУЖ. 6 лет с зачетом предварительного и без лишения прав. Да, да. Видите ли, это так интересно. Мы столько раз слышим… убийство… Я в судах бывал.
СОРОКИНА. Да, да. Теперь в газетах про убийства не пишут.
ЗАНД. Совершенно верно.
СОРОКИНА. Хотя про тебя в «Вечерке» написали.
МУЖ. Да, но только про суд.
ЗАНД. Я специально в тюремное управление обратился. Как писатель.
МУЖ. Вас туда пускают.
ЗАНД. Да. И мне указали целый ряд случаев. Но мне нужно было из ревности… И чтобы служащий… Ведь вы из ревности?
МУЖ. Да.
ЗАНД. Это из-за вас, Надежда… Простите…
СОРОКИНА. Михайловна… Да, из-за меня?
ЗАНД. О, он… тот… остался жив?
МУЖ. Такого черт не возьмет. Я ему в шею попал. Вот сюда. Позвонок не задел. Теперь здоров.
ЗАНД. Вы мне разрешите рюмочку водки?
МУЖ. Виноват – конечно!
СОРОКИНА. Сейчас… (Достает из буфета бутылку.)
ЗАНД. Спасибо.
МУЖ. Что ж вы раньше-то… И я с вами выпью.
СОРОКИНА. Довольно тебе.
МУЖ. Это вас, мадам, не касается. А закусить?
ЗАНД. Нет, я так.
МУЖ. Ну, будьте здоровы.
ЗАНД. Вы после обеда спите? Да? Если я вас задерживаю…
МУЖ. Еще одну?
ЗАНД. Нет, это я так… просто. Больше не хочу. Вы говорите, думать надо. Не надо думать. Вот вы… Сильный человек?
МУЖ. Давайте силу рук попробуем. На угол стола локоть ставьте…
ЗАНД. Нет, я имею в виду…
МУЖ. Да вы ставьте, ставьте…
ЗАНД. Ну, конечно, вы меня победите.
МУЖ. Ого… А ну-ка… Раз, два – хоп! Виноват! Куда вам! Я ведь вам не сказал. У меня есть наездник знакомый. Анцыферов Федор Денисович. Вы, конечно, слыхали.
СОРОКИНА. Вы на бегах бываете?
ЗАНД. Да, но редко.
СОРОКИНА. Анцыферов в Харькове гастролирует.
МУЖ. А тебе надо знать, где Анцыферов гастролирует. Так вот. Мы с Анцыферовым силу рук мерили… И то на рывках. А вы знаете лошадь. Лопатки выворачивает. Какие руки надо иметь! (Вдруг.) А он чудак – писатель. Виноват, вы раньше не были знакомы?
ЗАНД. С кем?
МУЖ. С ней. (Кивает на жену.)
ЗАНД. Почему вы спрашиваете?
СОРОКИНА. Приревновал.
МУЖ. Что-то жена внимательно на вас в глаза смотрит.
СОРОКИНА. Мне такие нравятся.
МУЖ. Тебе Анцыферов нравится.
ЗАНД. Вы не поняли, что я хотел сказать о силе.
МУЖ. Мы поняли вас.
СОРОКИНА. Ты больше не пей.
МУЖ. Виноват – мы поняли все.
СОРОКИНА. Что ты понял?
МУЖ (очень грубо). Иди ты. (Замахивается.) Она своего первого до сих пор помнит.
ЗАНД. Которого вы…
МУЖ. Промахнулся, жаль…
ЗАНД. Как вы, подошли и выстрелили?
МУЖ. Она меня за руки хватала.
СОРОКИНА. Я за тебя боялась. Чтоб не убил.
МУЖ. Его давно на том свете ждут.
ЗАНД. Он плохой был?
МУЖ. Ее спросите.
СОРОКИНА. Он мой муж был. (Уходит.)
ЗАНД. Я знаю. Я дело читал.
МУЖ. Она, может, до сих пор с ним живет. Он ее, дуру, окрутил, когда она девчонкой была. Я был шафером на свадьбе. Он крашеный весь, усы крашеные, восковой цветок в петлице, весь молью съеден. И плечики поднятые.
ЗАНД. Старик.
МУЖ. Ее спросите. (Пауза.) Такой старик, что держись. Из поляков. (Пауза.) Бржозовский фамилия. Характер узнает по почерку. В кино сидит за столиком. Ученый человек.
ЗАНД. Графолог?
МУЖ. А черт его знает. Виноват – я лягу. Вы не против? Надя! Куда она пошла? Надя!
СОРОКИНА входит.
СОРОКИНА. Давай помогу.
ЗАНД. Я только хочу вам один вопрос задать. Ведь вы заранее решили убить. Правда?
СОРОКИНА. Револьвер целый месяц торговал.
ЗАНД. И не боялись? Он спит.
СОРОКИНА. Знал, что суд будет. Шел на это. Четыре года отсидел. (Ластится к спящему.) Уж ты, мой черт проклятый. Вот проклятый. Спит.
ЗАНД. А я бы боялся.
СОРОКИНА. Чего? Убить?
ЗАНД. Да.
СОРОКИНА. Чего же боялся бы?
ЗАНД. Нет, не совести… Нет. Раз нет христианства, значит, нет и совести. Я бы мозга боялся, собственного мозга. Вот, говорят, привидения… Это мозг распадается, это гниет мысль. Значит, наказание уже в самом мозгу сидит.
СОРОКИНА. А вы что, убивать хотите?
ЗАНД. Нет, это я пьесу пишу. И в пьесе хочу изобразить убийство из ревности.
СОРОКИНА. Вроде как у нас.
ЗАНД. Понимаете, я о силе думал.
СОРОКИНА. О чем?
ЗАНД. Вы читали «Преступление и наказание»?
СОРОКИНА. Нет.
ЗАНД. Я, кажется, слишком громко говорю?
СОРОКИНА. Вы не бойтесь. Он спит – когда водки выпил – хоть из пушки стреляй.
ЗАНД. В этом романе один студент решил старуху убить, чтобы проверить силу. Убил… А потом совесть.
Входит незамеченный Зандом БРЖОЗОВСКИЙ. Черный, крашеный. Пальто, шляпа. Наружность его определяется высоким крахмальным воротником, в разрезе которого висят столоктиты шеи.
(Оборачивается.) Кто это?
БРЖОЗОВСКИЙ (прикладывая палец к губам. Делает страшные глаза, имея в виду спящего). Тсс…
СОРОКИНА. Уходи, уходи, слышишь?
БРЖОЗОВСКИЙ. А что случилось?
СОРОКИНА. Уходи. Я тебе говорю. Он сегодня против тебя настроен.
БРЖОЗОВСКИЙ. Что – пьян?
СОРОКИНА. Немножко.
БРЖОЗОВСКИЙ. Ничего.
СОРОКИНА (представляет Занду вошедшего). Вот он… этот самый первый супруг мой. Это писатель. Познакомьтесь.
ЗАНД. Занд.
БРЖОЗОВСКИЙ. Модест Занд?
ЗАНД. Да.
БРЖОЗОВСКИЙ. Писатель Занд – здесь? В доме, где нет ни одной книжки? Впрочем, одна есть сберегательная.
СОРОКИНА. А ты его знаешь?
БРЖОЗОВСКИЙ. Писателя Занда знают многие. Ты знаешь только наездников. (Кланяется.) Бржозовский Болеслав Иванович. Графолог.
МУЖ (ворочается). Э… Э… (Бормочет.) Что… со…
СОРОКИНА. Спи, спи… Ну, что? Спи…
ЗАНД. Я вас видел… Вы почерки определяете… В кино у вас столик.
БРЖОЗОВСКИЙ. Совершенно верно. Кино «Гарибальди». На Сретенке.
СОРОКИНА. Он по рулю берет
БРЖОЗОВСКИЙ. К сожалению, в моей коллекции почерков нет вашего. Было бы интересно…
ЗАНД. Как-нибудь. Обязательно. Надежда Михайловна, вы передайте своему мужу привет и благодарность. Я ухожу. До свидания. (Прощается.)
БРЖОЗОВСКИЙ (задерживая руку Занда). Я поклонник ваш.
ЗАНД. Да? Спасибо!
БРЖОЗОВСКИЙ. Графология, хиромантия… к этому сейчас относятся с доверием. Не правда ли? Ведь и вы, наверное…
ЗАНД. Нет. Почему? Это наука? Точная наука?
БРЖОЗОВСКИЙ. О нет. Это искусство. Вы разрешите взглянуть на линии вашей руки? Искусство, замечательное тем, что оно доказывает, что форма – есть главное… Только форма… Линза… (Рассматривает ладонь Занда.) О… Очень интересно… Чрезвычайно интересный случай… Вы знаете… мне кажется, что у вас рука убийцы и гения…

ШУБА
Комната в доме Печниковых. Комната соединенного назначения: спальня мужа и жены, кабинет мужа, большая кровать, письменный стол, туалетный столик.
МАША (выходя из двери). Боря…
ПЕЧНИКОВ. Ну?
МАША. Там Занд стоит.
ПЕЧНИКОВ. Где это там? В столовой что ли?
МАША. За воротами. Из столовой видно.
ПЕЧНИКОВ. Я посмотрю…
МАША. Он тебя увидит.
ПЕЧНИКОВ. Ну и что?
МАША. Неловко.
ПЕЧНИКОВ. Ты боишься поставить его в неловкое положение?
МАША. Почему ты злишься?
ПЕЧНИКОВ. Я вовсе не злюсь.
МАША. Ты думаешь, что это меня волнует?
ПЕЧНИКОВ. По-моему, волнует.
МАША. Мне абсолютно все равно… Пусть себе стоит.
ПЕЧНИКОВ. Если я посмотрю в окно, он меня увидит?
МАША. Ну, да. Он смотрит на окна.
ПЕЧНИКОВ. Как же он стоит?
МАШ. Просто стоит. На той стороне улицы. Силуэт видно.
ПЕЧНИКОВ. А он тебя увидел?
МАША. Не знаю. Наверное. Он попятился.
ПЕЧНИКОВ. Зачем же он стоит? Ждет? Ждет, что ты в лавку побежишь за хлебом? Чтобы поймать тебя?
МАША. Оставь меня в покое.
ПЕЧНИКОВ. Он каждый вечер стоит?
МАША. Не знаю. Ты устал?
ПЕЧНИКОВ. Не задавай классических вопросов.
МША. Что тебя злит?
ПЕЧНИКОВ. Пойди и позови его.
МАША. Зачем?
ПЕЧНИКОВ. Если он стоит, значит есть какой-то повод… Если бы ты сказала ему, что стоять ему незачем, он бы не стоял.
МАША. Скажи сам.
ПЕЧНИКОВ. А почему ты не хочешь сказать? Пожалуйста, скажем вместе. Найди и позови его, пусть он придет сюда, и мы скажем, что тебя раздражает это… стояние. Что ты молчишь?
МАША. Он не такой человек, чтобы так грубо с ним.
ПЕЧНИКОВ. Ах, вот как… Вот потому он и ходит под окна, что ты себя так ведешь… Я не вполне уверен…
МАША. В чем ты не уверен?
ПЕЧНИКОВ. А может быть, ты ему знаки в окно делала. Дескать, муж дома.
МАША. Боря, перестань… Ну, как тебе не стыдно.
ПЕЧНИКОВ. У тебя то-то осталось все-таки.
МАША. Как осталось? Я не понимаю.
ПЕЧНИКОВ. От прежнего.
МАША. Ты говоришь глупости…
ПЕЧНИКОВ. У тебя была с ним близость.
МАША. Была. Ты знаешь. 5 лет тому назад. До тебя, Боречка, до тебя. Давно. Давно. 5 лет тому назад… Зачем ты вспоминаешь?
Первый стук в дверь.
Это он.
Второй. Молчание. Стук повторяется.
Ну, что – пускать?
ПЕЧНИКОВ. Вот не люблю… Черт бы его побрал…
МАША. Чем я виновата?
ПЕЧНИКОВ. Потому что раз и навсегда надо сказать.
Третий стук в дверь.
МАША. Войдите!
Входит ПОРТНОЙ с большим свертком.
ПОРТНОЙ. Добрый вечер.
МАША и ПЕЧНИКОВ (в один голос, радостно). А-а-а-а-а!!!
ПЕЧНИКОВ. Ну, наконец-то! Готова шуба?
ПОРТНОЙ. Все готово.
МАША. Ура! Ура! Ура! Борька, шубу принесли! А? Боря, слышишь? Шуба! Шуба! Ура! Шубу принесли.
ПЕЧНИКОВ. Тише, тише.
Портной разворачивает шубу.
МАША. Вот молодец! Молодец портной!
ПЕЧНИКОВ. Ты посмотри, какая зверюга. Нет, ты только посмотри!
ПОРТНОЙ. Пожалуйста.
МАША. Чудо! Просто замечательно!
ПЕЧНИКОВ. Ух ты, черт возьми.
Надевает шубу.
МАША. Подожди… Ну, что ж… Хорошо. По-моему, хорошо. Очень хорошо!
ПЕЧНИКОВ. А сзади?
ПОРТНОЙ. Пожалуйста, сзади.
ПЕЧНИКОВ. Хорошо, Маша?
МАША. По-моему, здорово. А ну, подними руки. Да нет! В стороны. Не тянет?
ПЕЧНИКОВ. Раз, два! Не тянет.
ПОРТНОЙ. Можете продать за две тысячи.
ПЕЧНИКОВ. Ну? Что ты скажешь? А ты была против шубы.
МАША. Ничего подобного.
ПЕЧНИКОВ. Ты говорила, что шуба старомодна, (К портному.) Мы купили ее в Киеве. У одной дамы. За восемьсот рублей. Эта мадам (Показывает на Машу.) сказала, что шуба, видите ли старомодная. Мадам, обратите внимание: шуба попала в руки волшебного портного… А, может быть, мы преувеличиваем? Может быть, шуба никуда не годится?
ПОРТНОЙ. Можете продать за две тысячи.
МАША. Если бы ты видел, за какую дрянь в комиссионных магазинах хотят две тысячи.
ПЕЧНИКОВ. Теперь вам за переделку сто?
МАША. Двадцать пять с уже дала.
ПОРТНОЙ. 75 остается.
ПЕЧНИКОВ. Это лучше, чем в комиссионных? Скажи правду?
МАША. Сравнить нельзя.
ПЕЧНИКОВ. Заплати, Маша. Мы еще вчера ждали вас.
МАША (с деньгами). Пожалуйста, двадцать, сорок, пятьдесят, семьдесят, семьдесят пять – пожалуйста.
ПЕЧНИКОВ. Ну, и портной. Сам живет в переулке, вывеска паршивенькая, куда-то в коридорчик – а мастер первоклассный… Скажите, а дамские вы шьете?
МАША. Нет, дамские – это уж я сама, ты не беспокойся. Я пойду к Костерину.
ПОРТНОЙ. Костерин – хороший мастер.
ПЕЧНИКОВ. Мы и для тебя найдем случайно. По объявлениям можно. Или в ломбарде. Как вы думаете? Случайно в ломбарде можно купить хорошую шубу?
ПОРТНОЙ. Можно.
ПЕЧНИКОВ. Следующая очередь – тебе, обязательно!
ПОРТНОЙ. Я газету заберу.
ПЕЧНИКОВ. И веревочку.
ПОРТНОЙ. Дефицитный товар.
ПЕЧНИКОВ (в шубе, красуется). Ну, шубка. Не плохо, а? Маша. Здорово? Ты скажи правду? Прямо Некрасов, подожди, интересно, что скажет портной… Ну, кто я по-вашему? Чем занимаюсь? Инженер? Нет, серьезно – ну, кто? Пусть угадает.
МАША. Как он может угадать.
ПЕЧНИКОВ. Я писатель.
ПОРТНОЙ. Писатель?
ПЕЧНИКОВ. Очень приятно. Будем знакомы. Писатель Борис Михайлович Печников. Никакого впечатления. Позор.
МАША. Так тебе и надо. Ну, до свидания.
ПОРТНОЙ. До свидания.
ПЕЧНИКОВ. До свидания, мастер. Мы вполне довольны. Вы оказались на высоте.
ПОРТНОЙ. Будьте здоровы.
ПЕЧНИКОВ. Вы не встретили там, на улице, человек стоит?
ПОРТНОЙ. Где?
МАША. Довольно тебе, Боря… Подумаешь – новая шуба, возбужден, резвится. Довольно тебе.
ПЕЧНИКОВ. Стоит на улице человек. Там вот, за воротами. Знаете, что сделайте? Когда будете проходить мимо, снимите шапку и скажите: «Здравствуйте, гений». Это гений стоит на улице, под фонарем…
МАША. Ну, ладно. Это он шутит. До свидания.
ПОРТНОЙ. До свидания.
Портной уходит.
ПЕЧНИКОВ. Ну, как шуба?
МАША. Великолепно.
ПЕЧНИКОВ. А когда иду?
МАША. А, ну… (Печников гуляет.) А, ты, маленький…
ПЕЧНИКОВ. Хорошо?
МАША. Очень. А ну, дай я надену. (Снимает с него шубу.)
ПЕЧНИКОВ. Осторожно! Трещит что-то. (Маша надевает большую шубу. Умиляется видом ее – она утонула в шубе, шатается, рукава висят, чучело.) Деточка моя… Роднуся!.. Ах ты, смешная, маленькая… Вот так. Не упади. Ах ты, родная… Мы тебе тоже купим шубу… Ты не завидуй…
МАША. Я не завидую. Это очень хорошо, что у тебя есть шуба. Ведь ты мечтал, правда?
ПЕЧНИКОВ. Все равно ты меня не любишь.
МАША. Очень люблю.
ПЕЧНИКОВ. Неправда.
МАША. Ну, миленький…
ПЕЧНИКОВ. Если бы ты меня любила крепко, всем сердцем – я знаю, было бы иначе…
МАША. А что это было бы?
Печников молчит.
Ну, что? Скажи, дурачок…
ПЕЧНИКОВ. Вот ответь честно. Дай лапку. Вот сюда положи. На сердце. Вот так. Маленькую честную лапку. Ответь: на улице ради тебя часами простаивает человек… в надежде на одну-другую минуту разговора… Тебе это нравится?
МАША. Мне все равно.
ПЕЧНИКОВ. Странный человек, не простой, замечательно одаренный человек… стоит под твоими окнами… Тебе все равно?
МАША. Да.
ПЕЧНИКОВ. Человек, которому ты ринадлежала один раз и который с тех пор в течение многих лет…
МАША. Мне все равно. Слышишь, Боря. Совершенно все равно. И довольно об этом. Пусть стоит, пусть превратится в столб.
Стук в дверь.
ЗАНД. Это я, Занд.
ПЕЧНИКОВ (вполголоса), Ну, что будем делать?
МАША. Что хочешь.
ПЕЧНИКОВ. Войдите!
Входит Занд.
ЗАНД. Здравствуйте!
МАША. Здравствуй, Дося.
ЗАНД. Я проходил мимо и решил зайти.
ПЕЧНИКОВ. А вы не стояли там внизу? Маша сказала, что видела вас в окно…
ЗАНД. Нет, не стоял.
МАША. Похожий на тебя стоял.
ХАНД (относительно шубы). Что это ты?
МАША (разглаживает шубу). Нравится?
ЗАНД. Что это?
МАША. Это Боря себе шубенку завел.
ЗАНД. Очень хорошая, Это какой мех?
ПЕЧНИКОВ. Хорек, А это котик.
ЗАНД. А что лучше: бобер или котик
МАША. Смотря какой котик.
ЗАНД. А это хороший?
ПЕЧНИКОВ. Собственно говоря, это не котик. Котик вообще редкость. Это выхухоль.
ЗАНД. Ага, верно, да.
ПЕЧНИКОВ. Ну, снимите-ка, Мария Михайловна. (Маша снимает шубу.) И она, главное, легкая. Но очень теплая! Повесь в шкаф.
МАША (у шкафа. Открыла шкаф). Как тут быть?
ПЕЧНИКОВ. Не поместится?
МАША. Подожди… Вот халат к черту. Я его там повешу, на стене. (Выбрасывает халат.) Потом это платье. И это можно снять. В картонку спрячем. Правда? Даром место занимает. Пожалуйста. Теперь вешай.
ПЕЧНИКОВ (вешает шубу в шкаф). Так.
МАША. Поместилась?
ПЕЧНИКОВ (рука в шкафу). Гладит невидимую шубу). Воротник замечательный.
МАША (с пестрой охапкой одежды, вынутой из шкафа). А этот после купания на пляже. Только это мужской халат.
ПЕЧНИКОВ. Повесь. Волочишь по полу.
ЗАНД. Я случайно в вашем районе оказался. Очень хороший вечер. Зима начинается… Работаете?
ПЕЧНИКОВ. 7 часов писал. Смотрите! (Указывает на стол, там рукопись.) Будет роман, большой роман. Поездка в Магнитогорск дала мне бесконечно много. Я три месяца провел среди рабочих.
ЗАНД. Надо съездить. Вы правы.
ПЕЧНИКОВ. А вы почему не поедете?
ЗАНД. Я поеду, обязательно поеду.
ПЕЧНИКОВ. Вы только говорите.
МАША. Ты неврастеник, Дося.
ЗАНД. Вот только выяснится с пьесой и поеду.
МАША. Ты обещал прочесть.
ПЕЧНИКОВ. И как называется пьеса?
ЗАНД. «Нищий или смерть Занда».
ПЕЧНИКОВ. Свою фамилию взяли?
ЗАНД. Да. А почему нет?
ПЕЧНИКОВ. Можно, конечно.
МАША. Чудак, Дося.
ПЕЧНИКОВ. А главрепертком?
ЗАНД. Вот на днях будет показ совету, критике, главреперткому. В черном виде. Несколько сцен. Приходите.
МАША. А можно прийти?
ЗАНД. Конечно!
ПЕЧНИКОВ. О чем пьеса?
ЗАНД. Это сложно…
ПЕЧНИКОВ. А все-таки? Тема?
ЗАНД. Вот приходите – увидите.
ПЕЧНИКОВ. Пойдем, Маша?
МАША. С удовольствием!
РЕЖИССЕР. Зачеркнуто!
ЗАНАВЕС ЗАКРЫТ

ПИСЬМО
РЕЖИССЕР. Письмо Юрия Олеши Московскому Художественному Академическому театру. «Товарищи! Не считайте меня обманщиком, рвачем и мерзавцем. Я пьесу пишу. Но чем же я виноват, что эта работа хрупкая, которая ломается каждую минуту? Я делаю серьезную работу, тема чрезвычайно серьезная для меня – кровавая. Это не «развлекательная», «от третьего лица» - пьеса, - таких я вообще не пишу, - я пишу тогда, когда необходимо для меня – это лирический порыв из самого себя… Я не могу спешить, я работаю долго! Ну, поймите меня и простите! Почему же Вы торопите меня? Или пьесу поставить труднее, чем написать? Вы скажете, что уже давно я «морочу вам голову» с пьесой «Смерть Занда». Но ведь та пьеса не удалась, та тема пошла насмарку! Я пишу другую пьесу – «Нищий», тему которой изложил вам. Ведь я хозяин своей работы, такой же, как и вы своей.
Вы скажете, что у вас коллектив, свободные артисты, план и так далее. У меня тоже есть свои навыки, своя манера, нервы и так далее. Я работаю, как могу. Я хочу. Чтобы вы поверили в искренность моего письма. Вы отвечаете за постановку, но за пьесу отвечаю я. И я хочу сделать пьесу хорошо. Ведь вы – Художественный театр!
Словом так. В чем я виноват? Не представил к сроку? Было не готово. Нарушил ваши планы? Не думаю.
Я считаю себя виноватым только в том, что работаю медленно. Вот и все. Могу сказать следующее: пьесу пишу, она продвигается успешно, и если закончу, буду просить вашего внимания ее послушать. Когда это будет? Полагаю, что скоро. Хотел бы получить какой-нибудь ответ.
Остаюсь расположенный к вам всем сердцем. Юрий Олеша.»
ФИНАЛ.
На сцене за столом сидят актеры, играющие Занда, Шлиппенбаха и Машу. Встают. Танцуют. Садятся за стол.
ШЛИППЕНБАХ. Так, так. Все вошло в норму. Мы сидим за столом, все трое, как друзья. Очень хорошо. По-моему, вы успокоились, Модест Павлович?
ЗАНД. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Ненависть ко мне уже прошла?
ЗАНД. Да.
ШЛИППЕНБАХ. Маша, а ты?
МАША. Что?
ШЛИППЕНБАХ. А твое состояние7
МАША. В каком смысле?
ШЛИППЕНБАХ. Ну, вообще, ты счастлива со мной?
МАША. Да.
ШЛИППЕНБАХ. А ты с ним была счастлива?
МАША. Не помню.
ЗАНД. Я мало внимания уделял Маше.
ШЛИППЕНБАХ. Заняты были.
ЗАНД. Да, очень занят.
ШЛИППЕНБАХ. Поэтому, естественно, что Маша, встретив меня, потянулась ко мне… Она почувствовала нежность.
ЗАНД. Да.
Молча сидят за столом.
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Я напишу пьесу о том, как молодой человек любил девушку. И как девушка его не любила и кончено. Была сама собой. Не любила. А молодой человек страдал? Страдал. И ничего не мог поделать. И жизнь была реальна, лето, башня, часы. «Если же ты любишь, не вызывая взаимности, то есть если твоя любовь не порождает ответной любви, и ты путем своих жизненных проявлений, как любящий человек, не можешь стать любимым человеком, то твоя любовь бессильна, она – несчастие».
ШЛИППЕНБАХ. Эта цитата откуда? Из Гамсуна?
БОЛЕСЛАВСКИЙ. Нет, это из Маркса.
Молчание. Встают из-за стола. Все уходят.
Занавес. Занавес. Занавес. Занавес. Занавес.
© 2003-2007 scriptum.ru