Scriptum.ru определяет разрешение вашего монитора... Scriptum.Ru | Демон. Вид сверху
Демон. Вид сверху
По мотивам произведения М.Ю. Лермонтова
Режиссер Дмитрий Крымов, «Школа Драматического Искусства»

Театр художника

«Видишь, там, за вьюгой крупчатой,
Мейерхoльдовы арапчата
Затевают опять возню.»
Анна Ахматова, «Поэма без героя»
Зал «Глобус» в васильевской «Школе драматического искусства» похож на восьмигранный стакан. Его ярусы расположены друг над другом, и зрители верхних уровней смотрят на сцену вертикально вниз. Нижний, отгороженный от сцены точенными балясинами этаж, находится вровень со сценой, а сама же сцена белая, непривычно мягкая, проминающаяся при каждом шаге. Строение зала взято за композиционную основу спектакля «Демон. Вид сверху», который Дмитрий Крымов поставил по «Демону» Лермонтова. Двенадцать слоев бумаги и полиэтилена один за другим снимают на глазах у зрителей – в ходе спектакля все изрисовывается.
До «Демона» у Крымова были работы по русскому сказочному фольклору – «Недосказки», по Шекспиру – «Три сестры» (на основе «Короля Лира»), по Сервантесу – «Донкий-хот»*. Был поставлен и спектакль, откровенно обращенный к сиюминутности: в «Торгах» был взят за основу «Вишневый сад» А. Чехова, однако было понятно, что речь идет о современных торгах, где лотом является сам театр Васильева. И остальные постановки художника-режиссера Крымова так же кричат о сегодняшнем дне.
«Демон» предоставил возможность взглянуть на вселенную, на мир, на жизнь и прошлое со стороны, с высоты. Полет – сквозное действие, творимое на глазах зрителей студентами-художниками. Нет романтики в этом «Демоне» – с самого начала Крымов видит героя отнюдь не столь пленительным, каким изобразил его Врубель. Крымовский «Демон», когда валится с небес на грешную землю, похож скорее на чудовищного птеродактиля. А когда взлетает, это скорее нечто, напоминающее черную разросшуюся медузу. Пока зритель следит за подъемом, происходит землетрясение, катастрофа. Дрогнув слегка, бесшумно, подмостки приходят в движение. Вот он – вид сверху! Земля буквально уходит из-под ног и, чувствуя сильное головокружение, зритель оказывается над всем, что осталось внизу. Ария из оперы «Демон» слышится вначале вблизи, затем все более отдаляется и, наконец, замирает. Затихают любые земные звуки…
В открывшемся подвале-колодце - мастерская художника. Черные блестящие драпировками, ограничивающие глухой сценический кабинет, завешены листами рисунков и рукописного текста. Для Крымова очевидно, что театр заимствовал свою терминологию из живописи: пьесы делятся то на акты, то на явления, а то на картины. Сменой живописных картин режиссер образует спектакль. При всем великом разнообразии тем, методов, способов передачи и непредсказуемости хронологии, все картины обладают двумя чертами. Они происходят в пространстве, дистанции которого выражаются больше временными, историческими величинами. Все картины имеют композиционную завершенность: начав с насмешливой, доброй улыбки, щемящей нежности – с самого рождения, каждый сюжет, описав положенный круг, завершается чудовищной и страшной смертью.
Первая картина спектакля начинается как первый черно-белый вид, снятый из космоса. В полной тишине из-под небес различаются лишь бегущие по земле тени облаков. Видны струящиеся изгибы рек, стада барашков, пролетающие в тишине птицы. Звуки Земли не долетают до зрителей, лишь их тени, как отражение реальной жизни. Белый пол служит экраном и на нем протекает не театр теней, а «рисованное» немое кино.
Становятся заметными отдельные домики, деревушки, поля, холмы и горы. Идет по реке пароходик. Пыхтит на железной дороге паровоз. Где-то далеко внизу видна фигура парящего на крыльях маленького обнаженного человечка. Она, приближаясь, увеличивается, становится отчетливее, поднимается к солнцу, которое расплавляет воск на крыльях. Сыпятся перья Икара Брейгеля Старшего, беспомощно кувыркаясь, падает на землю. А люди, занятые делами, падения не заметили. Появляется водяная бухта – словно мазнули синей краской, а потом – зелень пейзажа, морской берег, а потом над крышами домов плывет влюбленная пара Шагала, уже в цвете. Перечеркивая влюбленных, в небо поднимаются рисованные самолеты со свастикой. Падают бомбы. Ржавое пятно крови растекается по земле, заливает пространства. Но сквозь кровь и ужас войны всплывают лик Спасителя и рублевская «Троица» – могучие крылья, иконопись в золотистых тонах. Кровавое пятно, захватившее мир, уменьшается, тает на глазах и исчезает. И появляется новая картина: рождение человека. Приходит черед главным действующим лицам, «арапчатам» спектакля – это артисты-художники. В заляпанных цветными красками белых одеждах, они приходят и берут в руки большие малярные кисти. Макая их в черную краску в ведре, они рисуют историю Адама и Евы и кладут в крону нарисованной яблони надкушенное зеленое яблоко. Засим следует изгнанье из Рая и всемирный потоп. Волны потопа выше, море колеблется все сильнее, гроза страшнее, начинается шторм: легко опрокидываются бумажные корабли, их мнет и бросает, а полиэтиленовые волны все круче. Картины спектакля описывают один за другим законченные смысловые круги. Они становятся все конкретнее.
Картина строительства коммунизма начинается с желтых резиновых хозяйственных перчаток. Художники охапками выносят их на сцену вместе со стопками грампластинок фирмы «Мелодия». Одна песня переходит в другую. Ритмы «Рио-Рита» сменяет «Темная ночь» Марка Бернеса. Мужчины ходят по сцене, всматриваясь в названия пластинок, раскладывая их на полу в каком-то им одним известном порядке. Вокруг них – перчатки, так чтобы получились десяток сияющих маленьких солнц. Вспоминается ностальгическое: «Солнечный круг, небо вокруг…», а кому-то – «Подсолнухи» Ван Гога. Внезапный взрыв сотрясает воздух, пугая стаю ворон. Надев на головы черные, зловещие клювы артисты-художники в образе наглых и уродливых птиц ходят прямо по цветам, сбивая лучи-перчатки и растаптывая пластинки, собирая страшную дань. И эти клювы, и эти птицы отсылка к спектаклю Васильева «Песнь 23. Погребение Потрокла. Игры».
Слово игра весьма применимо здесь. В самом деле, действие столь свободно в своих превращениях, методах и приемах, что порой приближается к детской шалости. Свободой и изяществом воплощения, почти озорством веет от картин культурной истории.
В картине ухода Льва Толстого из «Ясной поляны» толпа изображена просто и легкомысленно – как никогда еще на сцене драматического театра. Можно, оказывается, просто… нарисовать людей на полу. «Палка-палка, огуречик – вот и вышел человечек», - один, два, семь… все возникающие людишки сливаются в большую грязную лужу, а фонограмма шума толпы дополняет воображение.
В следующей картине: аккуратно и медленно художница пальчиками надрывает бумажный лист… Бестелесный силуэт Гоголя, вырванный из бумаги, как бы отрывается от него, означая за собой черный провал – могилу и силуэт зыбкого, словно вышедшего из небытия, человека. Не тело – белый трепетный дух склонился над алюминиевым корытом, сжигая второй том «Мертвых душ»: бумага оживает...
Новая картина: художники-артисты наблюдают за рождением и взрослением современной Тамары. Бытовые сценки сменяют друг друга. По маленькой ракете, снующей между планшетом и зрителями, по истошному лаю, несложно догадаться, что уже запустили Белку и Стрелку. Каждая подобная веха – временной ориентир.
К спящей на сцене Тамаре выносят журнал с Юрием Гагариным на обложке и аккуратно кладут с нею рядом. Вокруг журнала укладывают папаху и черную бурку. На папаху «нашивают» красную ленту наискосок, на бурку высыпают горсть разноцветных фломастеров-газырей. Одновременно собирают невесту. Кладут длинное светлое платье и лечаки на лоб, к голове прикладывают длинные черные косы. Жених неземной красоты. В буквальном, не переносном смысле. Он – космонавт и тоже разбился о землю. (Кто из смертных еще равен Демону?). Захватывает красота свадебного застолья. Перекрещивая новобрачных узким белым листом, на них положили бумажную «скатерть». Привычно, изящно, легко, длинными кистями набросали на «столе» кувшины, рюмки и яства. Условность рисунка равна простоте художника Пиросмани. Но театр имеет свои привилегии. Отдельным блюдом прямо на свадьбе идет приготовление барашка. Его рисуют на весу, на листе, и когда мясник подходит с оселком и ножом наготове – листочек-барашек начинает мелко дрожать. И это передано так натурально и точно, что зрители в ужасе стараются не смотреть. Скоро все закончено – алое пятно страшно заливает рисунок. Свадебный баран – жертва на алтарь счастья.
По мере пробуждения, обводя безумным взглядом пространство вокруг, героиня поет арию Тамары из «Демона». Ее жалоба прекликается с монологом сошедшей с ума Маргариты из «Фауста» Гете. От чистого большого листа Тамару отделяет тонкая черная полоса, словно струящаяся по планшету. В какой-то момент, на вскрик «…и клятв, не нарушаемых нет?!» – черная липкая кровь из ведра выплескивается на чистую половину, словно в беспамятстве или бреду, обожженная этой кровью девушка, срывая последнюю белую подложку спектакля, катается по планшету. Она в неистовстве наматывает на себя бумагу, словно бинты, нескончаемые ошметки старого перепачканного покрытия.
Спектакль идет к финалу. У ног зрителя на черной земле остаются оборванные, смятые крылья.
Спектакли Крымова – это явление русского театрального искусства. Художник на сцене задает ритм, сюжет и смысл постановки. Он неизменно присутствует на планшете, где творится, пишется, лепится спектакль. Владея в совершенстве материалом, Крымов создал Театр, центр тяжести которого на границе смежных видов искусств. В этом театре все возможно: здесь на равных взаимодействуют кинематограф, графический рисунок, мультипликация, живопись, аппликация, кукольный театр.

scriptum.ru

© 2003-2007 scriptum.ru